Барабанные палочки - Боссарт Алла - Страница 25

Чего только не плели старожилы, и в их числе чертова перхоть Цветкова со своим дружком дедушкой Альцгеймером. Сказывали нам, совсем маленьким ребяткам, чьи хвостики еще не обросли пушистой шерсткой и волочились за нами навроде розовых червяков, — что в тот год великая королева Клара забеременела, чего с лилипутами тогда еще практически не случалось. И было это плодом их с королем Цветиком любви буквально ибической (говорила бабка Настасья) силы.

И тем же временем, по словам бабушки, бесследно исчез из наших владений первый канцлер королевства Марчелло.

Король и особенно королева сильно тужили. А после вот что. По смерти последнего Папы Римского очередным главой лилипутского государства Ватикан был избран итальянский фокусник, принявший имя Марка Первого, и миллионы католиков, а также многомиллионная паства других христианских конфессий на коленях приветствовали нового Понтифика, он же Наместник Бога на Земле…

…а сицилийский кунстмахер растягивал румяные щечки в лукавой резиновой улыбке. И тогда пожилой король Цветик обнял любимую жену свою королеву Клару, которая не только не умерла к пятидесяти годам, но и не состарилась ни на одну морщинку, ни на волос, ни на единый жемчужный зубик, и обратился к ней в слезах:

— Скажи, пупсик, ты знала? Знала, куда он метит?

В ответ прекрасная крошка лишь похлопала мужа по ширинке.

— Может, ты и сейчас любишь его?

Клара высморкалась и показала телевизору, где Папа благословлял народы, розовый кошачий язык.

— Да никогда я его не любила, сволочь такой. Притом импотент, веришь? Виагры нажрется и ну обещать! Макаронник, грязное жулье! Лыбишься, папуля свинячий! — она обращалась прямо к экрану. — Доволен, и меня, и всех кинул? Ишь, до чего ловко выскочил из дела! Весь, значит, в белом, а мы, значит… Говно ты!

Тут камера взяла Папу крупно-крупно, и он с тихой, безмятежной лаской взглянул прямо Кларику в глаза, и слезы всеблагой любви сверкнули и капнули с толстого напудренного носа. И сказал святой отец отчетливо и нежно, да так, что дрогнули народы: «Сама говно».

И тут, говорит бабка Настасья Кошкина и клянется, что не врет, — на этих сокрушительных, как тайфун «Арина Родионовна», словах королева Клара часто задышала, крякнула утицей — и родила. Всем хорошего чистого ребеночка с маленьким розовым хвостиком. «Вот и Фаинка не даст соврать».

И другая наша старожилка, вдовствующая королевишна, расплывшаяся до полной бесформенности, как медуза на солнце, матерь Фаина пожала на это, условно говоря, плечами:

— Лично я уже вообще ничему не удивляюсь.

Аркадия

Родила Дуся, как какая-нибудь ветхозаветная Сарра — в пятьдесят четыре года. То есть случайно. Никто к этому не готовился и сюрпризов не ждал, у них с Папусиком уже внучка ползала. Сначала Дусю тошнило и рвало, пошла делать гастроскопию. Давилась и стонала, пока в желудке шуровали кишкой c телефонный кабель, но все без толку. Гастрит, сказали, такой маловыразительный, что и говорить не о чем. А что касается язвы — то все это ваши фантазии и мечты. Сходите на УЗИ и успокойтесь.

Узист сказал: «Мадам, вас посещает панкреатит. Ешьте овсянку и не пейте пива».

У Дуси же, между тем, появились разнообразные боли, и живот как бы опух. В панике побежали к онкологу. Онколог послал на анализы, пожал плечами и спросил из чистого любопытства: «Половой жизнью живете?». На что Дуся отчасти возмутилась. У нее был муж, Папусик, и к нему у Дуси не было никаких претензий. Папусик был на пятнадцать лет старше, и та ерунда, что между ними происходила, никак не могла претендовать на гордое имя «половой жизни». Папусик, подобно панкреатиту, именно посещал Дусю раз в полгода, вот и все. Поэтому, когда знакомая гинеколог, которая в самую последнюю очередь, так уж, для очистки совести, покопалась в Дусином замшелом лоне, сказала ей удивленно: «Мамочка, да ты на пятом месяце», — Дуся вообще не сразу поняла, о чем речь.

Короче, опоздали по всем направлениям удара. Чтобы Дусю не хватил удар от напряжения, сделали кесарево, и девочка вышла в мир без труда и помех. И в дальнейшем полностью отвечала теории о том, что так называемые «кесарята» не способны преодолевать препятствий и живут, как покатит, — избегая усилий борьбы.

Родившись столь несвоевременно и поздно, Софа явилась нежданной, как одноименная икона, радостью. Носились с ней как с писаной торбой все: родители, старший брат, его жена… Даже племянница в свои четыре года знала, что Софочка — существо особенное и ей надо во всем уступать.

Другими словами, из Софы планомерно готовили классическую стерву. И потому вдвойне приятно, что выросла она не какой-нибудь там гадиной, а вполне доброкачественной девочкой с веселым нравом и скромными запросами. Возможно, именно потому, что являлась «кесаренком», лишенным честолюбия и пагубных стремлений. И эти счастливые свойства характера обеспечивали Софочке всеобщую любовь на разных этапах жизни.

Единственной проблемой, которая нарушала окружающую гармонию, была болезнь престарелого Папусика. Слава богу, не рак, не Альцгеймер и даже не какая-нибудь там мужская беда в виде аденомы. Папусик страдал аллергической астмой, что исключало присутствие в доме всякой фауны, особенно кошек. Кошки же, на беду, были Софочкиной страстью. Гладя и прижимая к себе помоечную нечисть, которой в ее родной Одессе больше, чем барабульки в Черном море, девочка впадала в экстатическое состояние. Она почти не ходила в школу, непрерывно лечась от лишаев.

— Лучше умереть, — сказал самоотверженный Папусик, — чем смотреть, как страдает ребенок.

И подарил обожаемой дочке котенка, белого и голубоглазого, как флаг государства Израиль.

Малышка заплакала от счастья. Папусик тоже плакал, сморкался и заходился дикими приступами кашля, пока не стал форменным образом помирать от удушья. Кошечку пришлось отдать, а Софочка написала свое первое стихотворение:

Но жить приходилось, тем не менее, «без кошок», потому что папу добрая Софа любила все-таки больше.

В институт она не поступала. Переводила свои мечты о кошках в область лирических рифм и ждала, что рано или поздно на нее свалится какое-нибудь приятное дело. И оно-таки свалилось. Плывя по воле незначительных волн, Софочка невзначай прибилась к одному коллективу — действительно, на удивление милому, хотя и женскому: безвредные, с легкой придурью тетки, помешанные на кошках и собаках, клепали маргинальный журнальчик «Любимец», в котором не было места ни политике, ни стихийным бедствиям, ни криминалу, ни даже сиськам — а была налицо только верная дружба и всякие симпатичные забавности. Софочка вкатилась в эту утопию, как в лузу.

Работа давала девушке возможность не только печатать свои стихи о кошках, но и входить с ними (кошками) в различные взаимоотношения. Впрочем, это только растравляло ее раны. Между тем, уйти от стариков-родителей и жить своим домом, где можно было завести хоть десять кошек, самой платить за коммунальные услуги и ходить на базар, ей даже в голову не приходило.

Как-то раз Софа брала интервью у одного капитана, прекрасного обветренного мужчины, хозяина изумительного невского маскарадного — огромного, как аэростат, серого котяры по имени Капитан (что может внести легкую путаницу) с васильковыми глазами, точно такими же, как у самого каперанга. Это был очень знаменитый кот, главный производитель породы в Украине и России. У человеческого капитана тоже было немало детей в разных городах и странах. Оба производителя смущали Софочку своими роскошными наглыми взглядами, и кот, как бы от имени хозяина, терся бархатной мордой о девушкины лодыжки.

Капитан, со свойственной котам интуицией, прочухал, какое неотразимое впечатление он произвел на барышню, и всячески закреплял победу. С тяжелой грацией вскочил ей на колени, опираясь лапами о плечи, лизал шершавым языком щеки и стонал от удовольствия, когда маленькие нежные руки почесывали ему под челюстью и за ушами.