Барабанные палочки - Боссарт Алла - Страница 22

Войдя в тепло, Кастальский увидел, как Оля на коленях ползает в разгроме и тихонько воет. Оглядевшись, Евгений вздрогнул. Можно даже сказать, он содрогнулся. В углу, на толстой трубе, обмотанной стекловатой, неподвижно, не качаясь, висел Володя. На собачьем поводке. Агриппина, странница, забилась под топчан и скулила, как голодная на морозе.

Бесконечные, дурные и лютые ночи в этом вашем Ленинграде. И делать до утра — что? Что нам теперь до самого утра делать-то с тобой, несчастная ты оборванка?

Всю ночь, до позднего ноябрьского рассвета Кастальский с Олей резались в скрэббл. Оля играла здорово. А у Кастальского скопилось какое-то пшено: три «а», «м». Ну, правда, еще «ь» — на пять очков. Долго, очень долго думал Кастальский, дергая себя за бороду. Оля не торопила, задремала тут же на полу. Часа два прикидывал Кастальский, куда бы ему впендюрить свои три «а». Но ведь Кастальский был поэт, и он замечал порой некоторые необычные вещи. И к утру Евгений приметил на доске совсем мелкое и незначительное слово «гам», на которое другой бы и внимания не обратил. А Женя Кастальский резко зажмурился, раз — и видит вдруг: «гам», у самого края доски, дальше только одна красная клеточка, что увеличивает сумму всего слова втрое. А впереди — простор, как на этом вашем чухонском заливе. И маленькая лодочка плывет по пустынной строчке, парус одинокий по остренькой волне — буковка «л» от «кабалы» по вертикали. Кастальский усмехнулся, да все и пристроил — обе своих «а», и «м», и мягкий знак. И в окончание, на свободное красное поле — опять же «а», третью и, как могло показаться, совершенно лишнюю. И получилось — «АМАЛЬГАМА». Замечательный ход. На 88 очков.

А часов в десять — с улицы уже утрецо жиденькое нацедилось в приоткрытую дверь, — прибыл сложной судьбы старшина Бобров. Как чувствовал.

Подарок феи

Матвей Дантонович Цветков одевается в «Детском мире», имея около метра в холке плюс небольшая голова. Но именно эта толковая голова с лицом плотоядного кролика укладывается в его теле ровно столько, сколько нужно — раз семь или восемь. В общем, как у идеального человека, изображенного в круге, с руками, раскинутыми в немом изумлении. Этого голого дядьку нарисовал Леонардо в виде эталона нормы. Хотя никто пока не определил понятие нормы. Как все? А что значит — «как все»? Все — разные, есть маленькие, есть большие, есть желтые японцы, есть коричневые афроамериканцы, в просторечии — негры. Негры в массе крупнее японцев, но японцев вместе с китайцами гораздо больше по численности народонаселения. А у мамы Цветковой Фаины Карповны, например, объем груди и окружность талии, да и бедер — совершенно одинаковые: 180–180—180. Но от этого она не становится слоном или китом-касаткой, а остается женщиной в обиходном значении этого слова.

Карлики — те да, несколько выделяются из толпы именно своей непропорциональностью. Пропорции золотого сечения в их телах нарушены из-за каких-то там хромосом. То есть голова укладывается в теле раза три-четыре, а ручки и ножки вообще крошечные. Как ни крути, не вписываются они в идеальную окружность.

А Мотя был просто несколько заниженных размеров, вроде лилипута. Однако же не лилипут. И тем более не карлик. Родился он у Фаины Карповны вообще без сучка без задоринки: три сто, пятьдесят два сантиметра, с волосиками и, между прочим, в так называемой рубашке. То есть покрытый такой как бы пленкой. Как бы, что ли, в упаковке. Что в глазах народа является признаком особого счастья и успеха.

Никаких крестин, разумеется. Отец — в прошлом потомственный партиец, сам обладатель революционного имени. Мать — вообще чуть ли не еврейской нации. Просто пошли в ЗАГС и записали сынка Матвеем. В честь известного евангелиста, как надеялась про себя добрая старенькая паспортистка, тайная прихожанка Свято-Троицкого подворья. (На самом же деле в честь любимого артиста Цветковых Евгения Матвеева.)

Но тут на беду пришла регистрировать девочку красивая баба с хрящеватым носом и в черной шапке, повязанной сверху, по-боярски, платком. Глянула бешеными глазами и засмеялась.

— Опять, Кошкина?! — стукнула сухим кулачком паспортистка. — Сказано ж было сюда не соваться!

— Ишь ты! — баба поджала тонкие губы. — Что ж мне, дитё родное без документа оставлять?

— Откуда у тебя дитё-то, злодейка? Небось сторговала у бедной какой мамочки без крыши над головой! Ежели вовсе не сперла, чертово семя…

Баба оглянулась на семейство Цветковых и прошипела:

— Чего несешь, дура! Моя дочечка, кровинка. Вот и люди скажут. — Она вдруг поклонилась пухлой Фаине в пояс и пропела: — А вот сделай милость, тетенька, как есть сама мать, глаз у тебя верный. Моя ль дочка? Что сердце говорит?

— Послушайте, гражданка, прекратите психовать, — вступился Дантон.

Фаина дернула мужа за рукав: «Не спорь, больная ж на всю голову…» И с улыбкой закивала:

— Конечно, гражданочка, ваша, вылитая буквально.

Девочка на руках чернявой Кошкиной сияла белизной, как японская чашечка, и волосики, чисто золотые стружки, отбрасывали на лобик и щечки персиковую тень. Ангел и ангел. Без натяжек.

— И спасибочки, милая. А раз вы такие любезные, то вот мой вам бесплатный совет: сыночка Карлом назови. И будет вам счастье.

— Отстань от людей, Настасья! — прикрикнула паспортистка. — Ей-богу, доведешь, вызову милицию!

— А не хочете — хозяин, конечно, барин, — наседала баба с ангелом. — Вы, главно дело, в гости меня позовите, будете ж гулять крестины-то, по русскому обычаю? Вот и позовите, я подарочек мальчику вашему принесу. А не позовете, все равно подарочек вам будет. Другой, конечно, похуже.

Еле отвязались.

Про чокнутую бабу скоро забыли. На сокровище свое, Матюшу, не могли буквально нарадоваться и налюбоваться. С пацанами по дворам не ошивался, раскраски раскрашивал, игрался в машинки, копеечки копил: аккуратненько собирал по дому и улицам мелочишку и — в кошечку. Глиняную эту тварь с прорезью в спине, с розовым бантом и развратной мордой подарила Матвею на улице какая-то прохожая тетка с малышкой. Собственно, именно малышка и подарила. Несла, прижав к груди, а увидела Мотю, улыбнулась светло и отдала. Только он рот открыл — спасибо сказать, — как обе исчезли. Оп, и нет.

Копил, значит, копил денежки, а в возрасте примерно двенадцати лет перестал расти.

Ломанулись по врачам, напичкали парня таблетками, от которых у него поперли толстые вороные усищи и густые волосы под мышками, — да и плюнули. Ну не растет и не растет. И что теперь? В общественной и политической жизни не участвовать? Тем более в рубашке. Папаша Цветков (вымахавший до метра 73-х) так сынишке и внушал, подобно Суворову: «Ты, Мотька, бери не числом, а умением!».

И Мотя старался.

Сперва пошел по строительной части. Но за кульманом было ему несподручно, а на стройплощадке, куда Матвей после техникума явился прорабом, рабочие его плохо видели за строительным мусором.

И тогда занялся он бизнесом, в котором рост не играет решающей роли. Мотин талант и, пожалуй, отчасти гений проявился в ситуации, про какую в том же народе говорят, что нет худа без добра. Дантон, козлина старый, влюбился в дуру из салона красоты — косметичку или маникюршу, что-то в этом роде, и развелся со своей Фаиной, которая к этому времени представляла собой практически шар. Но суть не в этом.

Площадь. Площадь надо делить, вот какая холера! Нет у девицы площади, поскольку армянка из Баку, на съемной живет, и хозяева возражают против увеличения жильцов за счет мужского поголовья.

И этот миниатюрный Мотя проделывает серию маневров. В результате у него с матерью образуется двухкомнатная квартира в центре их индустриального города, а папаша с молодой идиоткой оседают хотя и у черта на рогах, но тоже в двушке с удобствами без лифта. Это при исходных округленно тридцати метрах в коммуналке!

И так ловко Матвей Цветков приноровился манипулировать пространством, что вскоре у него отбоя не стало от желающих разъехаться или съехаться в связи со смертью какой-нибудь там древней бабушки, или рождением очередного безотцовщины, или, наоборот, вследствие законного неравного брака, или стремительного распада семьи — да мало ли! В общем, оказался этот Мотя шустрым, как веник, и со временем стал вполне уверенно посредничать при торговле недвижимостью. А в пору расцвета дикого российского капитализма открыл ипотечный банк. Шарообразная Фаина возглавила в нем отдел кредитов, сообразно своему навыку и профессии бухгалтер.