Таверна на прокачку 5 (СИ) - Ковальчук Олег Валентинович - Страница 34

Калаган открыл глаза и поглядел на него:

— Сюда, к нам.

Они за пару минут успели выйти за околицу: десяток гвардейцев, инквизитор и советник. Построились у прикрытых на ночь ворот. Взбудораженная Мария, разбуженная топотом, прильнула к окошку…

А потом с ночного поля на них накатила волна.

Сперва показалось, что это люди. Три десятка бегущих через луг от леса в лунном свете. Но люди так не бегают. Они не стелятся над травой длинными, текучими скачками, не забирают вбок всей стаей, как косяк рыбы, не движутся так бесшумно. А когда первые приблизились и лунный свет упал на лица, стало видно глаза.

Красные, горящие тревожным огнём, тридцать пар углей в темноте.

— К бою! — гаркнул старший гвардеец. Он побледнел, но не растерял духа.

И ночь взорвалась.

Изменённые накрыли таверну волной, но тут же разбились о строй незнамо откуда взявшихся на их пути гвардейцев.

Первого гвардейца снесло с ног вместе со щитом — тварь, бывшая когда-то человеком, рвала окованное дерево голыми пальцами и выла. Второй успел выставить копьё — изменённый насадился на него с разбега, по самую поперечину, и продолжал тянуться к горлу копейщика, клацая зубами, пока меч соседа не снял ему голову.

Твари уклонялись от выпадов, перехватывали руки, но двигались при этом со звериной, ломаной ловкостью, нечеловеческой скоростью, и боли не чувствовали вовсе. Отрубленные кисти их не останавливали. Меч в животе тоже. Останавливала только смерть, да и та не с первого раза.

Гвардия Грегора держалась, сказывалась выучка, строй, годы муштры. В первые же минуты, на неожиданности и злости, четверо изменённых легли под мечи. Но и двое гвардейцев уже осели наземь: один зажимал разодранную от плеча до локтя руку, второго оттаскивали за строй с прокушенным горлом.

Строй пятился к плетням, укорачивался, огрызался и таял.

Трое изменённых, почуяв слабину на левом фланге, проскользнули мимо стелющимися скачками, вдоль плетней, к крайним дворам. Туда, где в окнах заметались огни и принялись голосить бабы.

И там их встретили.

Фабий выскочил из ворот своего двора, когда первая тварь уже перемахивала соседский плетень. Староста был в исподней рубахе, в наспех натянутых сапогах, но в руках его лежал старый кузнечный молот.

— Куда⁈ — рявкнул он, шагнул наперерез и мощным ударом снёс врагу голову с плеч.

За его спиной хлопнула дверь, и во двор, задыхаясь, вывалился Назар с рогатиной.

— Фабий! Сейчас мы их!.. — прорычал старик и тут же закашлялся.

— Нет, Назар, ты своё уже отвоевал. Тебе восстанавливаться надо. Я сам.

— Да ты ж, дурень, староста, тебе ли…

— Вот именно, — Фабий перехватил молот двумя руками, и голос его вдруг стал твёрдым. — Не дело мне в стороне отсиживаться.

Фабий пошёл на следующую тварь.

Первый удар он помнил, а потом всё смешалось. Молот, описав дугу, встретил бросившееся на него тело с хрустом ломаемых костей. Тварь отлетела, забилась. Вторая прыгнула сбоку. Фабий принял её на замах, покатился по земле вместе с ней, воняющей гарью и гнилью. Оказался сверху и принялся бить в лицо врага рукоятью, торцом, кулаком, пока красные угли перед его лицом не потухли.

Фабий устало отодвинулся от поверженного и принялся оглядываться в поисках нового противника.

Староста с удивлением обнаружил, что горячка боя не спасает его от тяжёлых мыслей. Даже сейчас, будучи на расстоянии взмаха молота от смерти, Фабий думал о Варваре.

Сестра кричала с самого утра. С того часа, как инквизитор дожёг гримуар и провёл свой ритуал. Варвара не переставая орала, на одной ноте, страшно и бессмысленно, билась в руках воинов, кусалась и даже на него не реагировала.

Потом подуспокоилась, но не перестала подвывать.

Варвару держали привязанной к кровати в её доме. С ней сидела Марта, она единственная смогла выдержать этот вой. Фабий просидел под её дверью до обеда, слушая крики, и ничего не мог сделать. Да и всю ночь не сомкнул глаз, так и глядел в потолок, слыша её охрипший голос. Хотя на самом деле, до его дома шум не доносился.

Когда деревню поднял гул боя, он с облегчением схватился за молот.

Где-то на самом дне души, под страхом и злостью, шевельнулась гадкая мысль: а может… может, ей лучше было бы умереть? На костре, разом. Чем вот так кричать.

Он ненавидел себя за эту мысль. И, может, потому поднялся на ноги и побежал навстречу следующей твари.

Третий изменённый до Фабия не добрался, на него, презрев запрет, всё-таки насел Назар с рогатиной, пригвоздил к плетню и держал, ругаясь чёрными словами, пока подоспевший гвардеец не снёс твари голову.

— Кому сказано было: сиди! — прохрипел Фабий, поднимаясь с колен.

— А кому сказано было не геройствовать? — огрызнулся старик, хоть его голос и был слабым.

Препираться дальше им не дал яркий солнечный свет.

— Это что же, уже рассвет?

— Да не должен…

Калаган выступил вперёд, прямо навстречу врагу.

Он вышел перед строем: один, без щита, в белом одеянии, что светилось в лунной тьме. Губы его шевелились, роняя слова древнего заговора, которые звучали будто треск углей.

Свет родился прямо из груди инквизитора, из его ладоней и запрокинутого лица. Он разлился вширь тёплой, густой волной. Ночь отпрянула. Трава вспыхнула росой. Тени изменённых метнулись по земле, длинные и корчащиеся.

А сами изменённые закричали.

Впервые за весь бой они издали звук, но лучше бы молчали. Свет обжигал их. Там, куда падало сияние, их плоть шла волдырями, плыла, как воск у огня, дымилась серым. Красные глаза лопались искрами. Твари шарахнулись от света, налезая друг на друга и покатились назад к лесу, скуля и плавясь на бегу.

— За ними! — голос Калагана громыхнул над полем. Это был голос той самой инквизиции, чьим именем пугали детей баронства. — Не дать им уйти! Никого не оставлять в живых, ВСЕХ ПЕРЕБИТЬ!

Он несколько раз хлопнул в ладоши, отбивая ритм. По клинкам гвардейцев побежал белый огонь. Сталь загудела, окутавшись сиянием, и следующий же удар показал работу инквизитора.

Гвардейский меч, вязнувший в тёмной плоти после удара, теперь рассекал её, как раскалённый нож масло, и раны от него не срастались, а горели.

Гвардейцы, которых только что теснили к плетням, теперь гнали воющие, дымящиеся остатки стаи через луг, и каждый светящийся клинок собирал жатву. Айвен с невозмутимым лицом неспешно шёл через побоище, добивая корчащихся тварей коротким тёмным кинжалом. Без огня и сияния, быстрыми и точными движением.

Калаган стоял посреди поля в столбе собственного света и улыбался.

Вот она, настоящая работа.

И вдруг он замер.

Улыбка сползла с лица. Инквизитор вскинул голову, точно гончая, поймавшая след, и медленно повернулся к лесу.

— Связь… — прошептал он.

— Что? — Айвен мгновенно оказался рядом.

— Связь! — Калаган почти кричал, и глаза его горели не хуже святого пламени. — Я чувствую нить, жилу, что тянется от этих тварей к тому, кто их сотворил! Она была скрыта всё это время, а сейчас открылась. Он рядом, Айвен! Хозяин рядом, я его чую! Идём!

Калаган ломился через кустарник, не разбирая дороги, и свет вокруг него бежал по веткам.

А на дальнем краю поля, в чернильной тени опушки стоял Зеон и смотрел, как рушится его ночь.

На этот раз он провёл иной ритуал. Лишил миньонов разума, оставив только желание подчиняться и звериную силу.

Начиналось всё прекрасно. Его псы, по другому их не назвать, накатили на деревню, и деревня заверещала: заметались огни, забились в домах бабы, засуетились людишки. Откуда-то выскочил десяток воинов при железе — Зеон только усмехнулся: гвардейцы, надо же, откуда в этой дыре гвардейцы? Но десяток против тридцати ночных тварей — это даже не закуска, их просто сомнут.

А потом над полем встало солнце.

Зеон смотрел, как плавятся его псы. Как выгорает вся сила, купленная сегодняшней кровью. Весь его ночной легион превратился в неуправляемое стадо.