Ловелас. Том 6 (СИ) - Взоров Илья - Страница 52

Напротив Георгий Максимилианович Маленков. Председатель Совета Министров СССР. Первый человек в государстве — во всяком случае, по должности.

Полный, рыхлый, с одутловатым бледным лицом и зачёсанными назад тёмными волосами, он производил впечатление большого усталого чиновника, а не вождя. Мягкие толстые руки, негромкий голос, аккуратные, взвешенные движения. Он сел, сразу выразил через Трояновского, надежду на укрепление взаимопонимания между народами. Началось импровизированное коллективное интервью.

Зубры взялись за дело всерьёз. Вопросы посыпались по всем горячим точкам, а таких было предостаточно.

Корея. Переговоры о перемирии как раз сдвинулись с мёртвой точки, начался обмен больными и ранеными пленными, и весь мир гадал: настоящее это движение или очередная пауза перед новым витком бойни.

— Господин председатель, готов ли Советский Союз содействовать скорейшему заключению перемирия?

Маленков помолчал, посмотрел на свои руки.

— Советский Союз всегда стоял и стоит на позициях мира, — сказал он ровно. — Мы приветствуем всякий шаг, направленный на прекращение кровопролития. Вопрос, разумеется, требует согласования всех заинтересованных сторон.

И всё. Ни слова конкретики.

Германия и Берлин. Тот же результат: мы за мирное урегулирование германского вопроса в интересах европейской безопасности, при должном учёте законных интересов всех сторон. Что это значит? Да ничего не значит.

Амнистия, объявленная в конце марта, — сотни тысяч выпущенных из лагерей.

— Означает ли это пересмотр прежнего курса?

— Это означает, — Маленков подбирал слова медленно, как человек, идущий по льду, — что советская законность соблюдается неукоснительно, а допущенные отдельными работниками нарушения устраняются.

Кто допустил? Какие нарушения? Молчание.

Снижение розничных цен с первого апреля, водородное оружие, мирное сосуществование двух систем — на всё один и тот же обтекаемый, ватный ответ. Гладкий, безукоризненный и абсолютно пустой.

Я смотрел на него и понимал: он боится. Не нас, конечно, — он боится сказать лишнее слово. Он в этом кресле месяц. Он ещё не освоился, не почувствовал власть, не понял, где границы дозволенного, — а потому не говорит ничего вообще, потому что за «ничего» точно не накажут. Сильный политик так себя не ведёт. Так ведёт себя человек, которого посадили на трон, а он не уверен, что удержится.

Я вопросительно посмотрел на сидящего рядом Солсбери, тот пожал плечами: мол, я предупреждал.

И тут открылась дверь.

Вошёл он — и зал изменился мгновенно, физически, как меняется воздух перед грозой.

Невысокий, полноватый, в хорошем костюме, с крупной лысой головой и знаменитым пенсне на носу. Лаврентий Павлович Берия. Первый заместитель председателя Совета Министров, министр внутренних дел — а по сути, хозяин всех спецслужб страны и атомного проекта. Самый сильный из троицы вождей.

Он вошёл не как гость и не как участник — он вошёл как хозяин. Вальяжно, вразвалку, ни с кем не здороваясь особо, махнул рукой — сидите, сидите, — и грузно опустился в кресло сбоку, вполоборота. За стёклами пенсне быстро прошлись по нашим лицам маленькие внимательные глаза.

Трояновский суетливо представил нас Берии, глаза Лаврентия задержались особенно долго на мне. Неприятный взгляд.

— Ну что, — сказал он с заметным грузинским акцентом, — рассказываете американцам, как мы живём?

Маленков кивнул опять Трояновскому, тот начал подобострастно докладывать — мавзолей, метро…. Берия перебил на полуслове.

— Слушай, ты чего мне тут воду льёшь? — бросил он ему, и голос был ленивый, почти добродушный, но чиновник побелел. — Я тебя не спрашивал. — Он повернулся к другому: — А ты бумаги свои убери, не мельтеши. Хватит уже.

Он тыкал им. Всем, кроме Маленкова. Небрежно, не повышая голоса, как тыкают прислуге, — и они сжимались, кивали, торопливо соглашались.

А Маленков — председатель Совета Министров, первый человек в государстве — молчал словно замороженный.

Я специально смотрел на него в эту минуту. Он сидел неподвижно, чуть подавшись назад, и лицо у него было испуганное. Не расстроенное, не недовольное — именно испуганное. Он бросил на Берию быстрый взгляд, и, встретившись с ним глазами, тут же отвёл свои. Как школьник, у которого спросили невыученный урок.

Вот и вся расстановка сил, подумал я. Вот вам и глава государства.

Журналисты, конечно, всё поняли мгновенно — они на такое чутьё натасканы, как гончие. И развернулись к Берии. И вопросы сразу стали другими — острее, злее, конкретнее.

— Господин Берия, кто сегодня определяет внешнюю политику Советского Союза?

— Правда ли, что Москва готова обсуждать объединение Германии?

— Правда ли, что прекратили дело врачей? Кто понесёт ответственность за пытки?

— Означает ли амнистия, что прежние приговоры признаются несправедливыми?

Наглые вопросы. Такие, за которые в этой стране можно исчезнуть.

И вот тут я увидел разницу. Настоящую разницу.

Берия не мялся. Он отвечал — коротко, жёстко, конкретно, иногда шутил, иногда обрывал вопрос на полуслове, но каждое его слово имело вес. Да, дело врачей сфабриковано, виновные в фальсификации ответят, часть уже арестована. Да, амнистия — это только начало, будем разбираться и дальше. По Германии — мы готовы обсуждать, и обсуждать серьёзно, если Запад тоже готов, а не только болтает. По Корее — воевать никому не выгодно, кончать надо эту войну, и мы это понимаем не хуже вас, но есть еще фактор Китая и Мао.

Он говорил, что думал, и не оглядывался, потому что оглядываться ему было не на кого.

Вот она — власть. Не должность, не портрет на стене, не кресло с гербом. Стержень. Этот человек был единственным в зале, кто ничего и никого не боялся, — и все в зале это чувствовали, включая американцев, которые внимательно слушали и записывали его слова.

И вот, глядя на него, на этого вальяжного и грубого человека в пенсне, я вдруг подумал самое важное.

Два с половиной месяца осталось у тебя, Лаврентий Павлович, осталось восемьдесят дней. И до Нового года ты не доживёшь.

А я сижу в шести метрах и знаю это. Один во всём Кремле. Один во всём мире.

И тут меня что-то толкнуло.

Честное слово, не планировал — всё случилось само собой, как прыжок в холодную воду. Я вдруг ясно понял, что второго такого случая не будет. Что вокруг него кольцо, что через приёмные и секретарей мне до него не добраться никогда, что делегация уедет через несколько дней, — а сейчас, вот сейчас, он сидит в трех метрах и смотрит в мою сторону.

Я подтянул к себе портфель, стоявший у ножки стула, и открыл его на коленях, под столом.

Там лежали журналы. Те самые, что я протащил через две границы под рубашкой, — «Ловелас», включая январский номер с рыжими близняшками на обложке. Даллес велел устроить скандал. Что ж, будет тебе скандал, Аллен, только не совсем такой, как ты заказывал.

Я вынул из внутреннего кармана авторучку и, прикрывшись столом, внутри январского номера написал пару фраз на полях внизу центрального разворота.

По-русски.

Это был риск. Огромный, идиотский риск. Но по-английски он бы её не прочитал сам, отдал бы переводчику, а переводчик — это уже не конфиденциально. Значит, только так. Была не была.

ПРОШУ О СРОЧНОЙ, КОНФИДЕНЦИАЛЬНОЙ ВСТРЕЧЕ! ВОПРОС ЖИЗНИ И СМЕРТИ!

КРИСТОФЕР МИЛЛЕР

Я вложил журналы в папку, — и стал ждать паузу в разговоре

Она наступила скоро: очередной вопрос переводили, все примолкли. И тогда я поймал взгляд Берии.

— Лаврентий Павлович, позвольте небольшой подарок от американской прессы. — сказал я громко и весело по-английски, — Знак дружбы народов.

И, пока Трояновский заново переводил, а зал изумлённо оборачивался, я толкнул папку по зелёному сукну прямо к нему.

Что тут началось.

Ступин, красномордый чинуша, привстал, задохнувшись от возмущения. Тэлбот из Госдепа сделал страшное лицо — не по протоколу! Зубры вытянули шеи: что этот шут опять устроил? Все, все до единого в этом зале уставились на меня.