Ловелас. Том 6 (СИ) - Взоров Илья - Страница 43

И вечер покатился по написанному сценарию.

Объявили режиссёра — Джон Форд, «Тихий человек». Мэрилин ахнула и вцепилась мне в руку. Объявили лучшего актёра — Гэри Купер, «Ровно в полдень», кстати, приз вышел получать не он, а его приятель, сославшись на съёмки звезды. Мэрилин уже смотрела на меня во все глаза, приоткрыв рот. А когда прозвучало имя лучшей актрисы — Ширли Бут, «Вернись, малышка Шеба», тёмная лошадка, которую никто не ждал, — Мэрилин тихо, потрясённо выдохнула.

— Кит, — прошептала она, схватив меня за руку под подлокотником. — Но как? Как ты можешь это знать? Все четыре! Точно! Это же невозможно, конверты запечатаны, аудиторы, тайна… Ты что, колдун?

Я наклонился к её уху, под гром аплодисментов, которыми зал встречал очередного лауреата.

— Никакой тайны, милая, — сказал я тихо. — Я был на утверждении.

— На каком утверждении?

— Всё это, — я обвёл глазами сцену, конверты, драматические паузы, слёзы благодарности, — всё это фикция. Спектакль для публики и для камер. Голосование, конверты, аудиторы — декорация. А по-настоящему победителей выбирают загодя, в узком кругу. Большая пятёрка, боссы студий, собираются на своём междусобойчике и делят «Оскары», как делят пирог. Кому дать — решают не по таланту, а по политике, по заслугам, по нужным сигналам сообществу. А потом уже под готовое решение подгоняют весь этот театр с конвертами. Я на одном таком дележе присутствовал. Случайно. И всё запомнил.

Мэрилин смотрела на меня — и в её больших голубых глазах медленно проступало что-то новое. Не восхищение фокусом. А расчёт. Тревожный, жадный, женский расчёт.

— Кит, — сказала она напряжённо, стиснув мою руку сильнее. — А ты… ты можешь на них повлиять? Ты можешь сделать так, чтобы дали кому нужно?

Вот оно. Я знал, о чём она. О себе. О своей мечте сорвать наконец с себя ярлык глупой блондинки, получить серьёзную драматическую роль — и золотого болванчика за неё. Она уже видела себя на этой сцене, в слезах, с «Оскаром» в руках.

— Скажу так, — я улыбнулся ей мягко, но серьёзно. — Кое-что могу. И, если повезёт, смогу гораздо больше. А от тебя, милая, будет зависеть, захочу ли я это делать.

— От меня? — она распахнула глаза.

— От тебя. Мне нужен успех. Касса. Мне нужно, чтобы фильмы, которые мы снимаем с тобой, — «Привидение», «Крепкий орешек» и так далее — выстрелили. То есть собирали залы, приносили деньги. Много денег. Потому что деньги, Мэрилин, — единственная надёжная привязь.

— Не понимаю.

— Сейчас поймёшь. — Я кивнул на сцену, потом на зал, на всех этих Зануков, Уорнеров, Голдвинов, что сидели в зале с приклеенными улыбками. — Видишь их? Они сейчас у меня ручные. Шёлковые. После того как я проглотил Херста и высек Маккарти, они меня боятся — у меня газеты, у меня телевидение, у меня власть над тем, что о них напишут и покажут. Они боятся моей новой силы. Но страх, милая моя, — узда ненадёжная. Страх проходит, к страху привыкают, страх однажды сменяется злобой. А вот что привязывает намертво, так это жадность.

Мэрилин слушала, приоткрыв губки.

— Если эти господа, — продолжал я, помахав Зануку и поулыбавшись Голдвину — заработают на моих фильмах с тобой большие деньги, если «Привидение» соберёт кассу, а «Крепкий орешек» прогремит на всю страну, — вот тогда они будут мои навсегда. Не из страха — из корысти. Будут в очередь стоять, чтобы делать со мной дело. Будут есть у меня с рук и вилять хвостом, потому что я — тот, кто приносит им золото. А человека, который приносит золото, не предают. Его берегут. И тогда, Мэрилин, — я посмотрел ей в глаза, — тогда я смогу назначить тебе любой «Оскар». Потому что эти люди будут делать всё, что я скажу. Понимаешь теперь, почему мне так нужен твой успех? Твой успех — это мой рычаг. А мой рычаг — это твой «Оскар». Мы с тобой, милая, в одной лодке. Гребём в одну сторону и тебе надо поднажать на весла, выложиться на съемках на все сто.

Мэрилин молчала. А потом медленно, глубоко вздохнула, и в глазах её загорелся тот самый огонь — смесь надежды, честолюбия и готовности на всё.

— Тогда я сделаю так, — сказала она тихо, но твёрдо, — что твоё «Привидение» станет самым кассовым фильмом года. Клянусь. Я так сыграю, что вся Америка будет рыдать в креслах.

— Вот это, — я поднял её руку и легко коснулся губами, — я и хотел услышать. А я обещаю выдвинуть его на Оскара. А тебя на лучшую женскую роль!

Мэрилин счастливо заулыбалась и почти сразу ее вызвали на сцену — актрисе выпала честь объявлять главную награду вечера, лучший фильм года. И вышла она на сцену не одна, а в паре с другой платиновой блондинкой — Джейн Мэнсфилд, восходящей звёздочкой, которую пресса уже вовсю прочила Мэрилин в соперницы.

Я смотрел на них двоих под софитами и невольно сравнивал.

До чего же похожи! Обе платиновые, обе пышные, обе в облегающих платьях с щедрым декольте. И повадки одинаковые, будто по одному лекалу: обе кокетливо поправляли локоны, обе, склоняясь над конвертом с результатом, наклонялись так, чтобы камера и первые ряды могли в полной мере оценить их щедрые прелести, обе стреляли глазами в зал, обе играли в наивную соблазнительность. Близнецы, отлитые из одного голливудского теста.

И всё же разница была. И она была огромная.

Джейн старалась. Было видно, как она старается — как выжимает из себя обольстительность, как чуть пережимает с наклоном, чуть перебарщивает с хлопаньем ресниц, чуть слишком откровенно предлагает себя объективам. Это была имитация. Хорошая, старательная, но имитация.

А в Мэрилин была порода. Стиль. Та неуловимая, врождённая грация, которую нельзя выучить и подделать. Она делала ровно то же самое — поправляла волосы, наклонялась над конвертом, — но у неё это выходило естественно, легко, как дыхание, с той искоркой лукавого ума в глазах, которая превращала пошлость в искусство. Рядом с ней старательная Джейн выглядела копией, приложенной к оригиналу. Подделкой рядом с подлинником. И весь зал это чувствовал — смотрели-то все на Мэрилин.

Моя школа, с гордостью подумал я. Мой бренд.

Девушки вскрыли конверт, объявили — «Величайшее шоу мира», всё точно, всё по написанному, — Де Милль поднялся получать статуэтку под гром оваций, расцеловался с актрисами и на этом церемония покатилась к финалу.

А потом был фуршет.

В фойе, под хрустальными люстрами, гудела вся элита Голливуда — с бокалами шампанского, со статуэтками в руках у счастливчиков, с завистью в глазах у проигравших. Я курсировал в этой толпе, как акула в тёплом море, ловя поклоны и рукопожатия, когда ко мне сквозь толчею протолкался Сэм Кацман, глава моей продюсерской компании, — а рядом с ним шёл сухощавый, элегантный англичанин лет сорока с небольшим, с умным насмешливым лицом и сигаретой в длинных пальцах.

— Кристофер, — сказал Кацман, — вот, знакомьтесь. Мистер Ян Флеминг. Тот самый, из Англии. Вы же хотели обсудить покупку прав на Бонда?

Флеминг. Собственной персоной. Автор, чей первый роман про агента 007 только-только вышел, о котором ещё никто в этом зале слыхом не слыхивал, — а я-то знал, во что это вырастет.

— Мистер Флеминг, — я с чувством пожал ему руку. — С большим удовольствием прочитал ваш дебютный роман. Очень талантливо!

— Взаимно, мистер Миллер, — он улыбнулся, и в глазах его блеснул живой интерес. — Хотя, признаться, о вас наслышан куда больше. Вся Америка о вас гудит. Говорят, вы запустили сразу четыре картины с большой пятёркой! Для новичка в этом городе это, простите, неслыханно. Огромное достижение.

— Слухи не преувеличивают, — скромно согласился я. — Но давайте о деле. Ваш роман, «Казино „Рояль“».

— Вам правда понравилось? — оживился он.

— Очень, — почти не соврал я. — И знаете, что я вам скажу? Ваш агент, этот ваш Джеймс Бонд, — мне интересен. Очень интересен. Но. — Я поднял палец. — Один роман, одна картина — мне неинтересно, овчинка выделки не стоит. Мне интересен Бонд как франшиза, как серия. Понимаете? Я хочу права не на «Казино „Рояль“», а на всё. На этот роман, на следующие, на всех будущих Бондов, которых вы ещё только напишете. На весь цикл.