Ювелиръ. 1812 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 48

— Выходит, реальных мешков никто в глаза не видел, — отрезал государь.

Интендант торопливо заскрипел пером в блокноте. Вопросы сыпались градом: колодцы, состояние мостов, телеги для раненых. Ответы вязли в оговорках. Ссылки на рапорты, туманные обещания, просьбы дать время на уточнение. Внешне Александр оставался спокоен, но каждая фраза «по имеющимся сведениям» или «мы предполагаем» раздражала императора. Стратегия Фуля нуждалась в уточнениях и грамотных исполнителях.

Военный совет растянулся. Пруссак фанатично отстаивал Дриссу. Барклай рубил правду-матку, тщательно подбирая слова, а Балашов признавал белые пятна в донесениях. Император возвращал всех с небес на землю.

После роспуска присутствующих Барклай задержался в кабинете. Александр дождался, пока за последним адъютантом притворят дверь.

— Михаил Богданович, ответьте как на духу. Дрисса способна превратиться в ловушку для армии?

— Вполне, Государь. До поры до времени.

— А при своевременном отходе?

— В таком случае лагерь сослужит свою службу. Тем не менее, я настоятельно прошу сохранить свободу маневра. Позиция хороша до тех пор, пока приносит пользу войскам.

Александр недовольно сжал губы, трезвость суждений министра отрезвляла.

— К вечеру жду краткую записку, ваши соображения на случай крушения первоначального замысла.

— Будет исполнено.

Шаги Барклая стихли в коридоре. Государь остался один на один с ворохом карт. В ушах назойливо звенели чиновничьи отговорки. Остро не хватало человека, способного увязать армейские нужды.

В голову сразу приходит Сперанский. Еще весной госсекретаря едва не стерли в порошок, слишком многим влиятельным фамилиям он мешал. И тут в игру вступил Григорий. Ссылка оказалась непозволительной роскошью, от которой пришлось отказаться. Сперанский потерял прежний статус, но удержался на плаву.

Признавать правоту ювелира было горько. Госсекретарь всегда бесил Александра своей холодноватой ясностью. Вокруг этой фигуры клубились ненависть высшего света и страх казнокрадов. И все же сейчас, в шаге от пропасти, такой ум был необходим.

Сперанский не стал бы тратить время на восхищение штабными стрелочками. Его интересовала изнанка, цена отступления, источники финансирования, конкретная подпись на накладной. Кто доставит депешу? Кто пустит налево казенный овес? Кто зажмет подводы? Кто солжет от животного страха, а кто ради звонкой монеты? Отвратительные, грязные вопросы. Успеет ли Саламандра и Сперанский организовать свою компанию — не ясно, хотя Государь и старался максимально помочь с реализацией замыслов ювелира, уж очень грамотная бумажка у того оказалась. Иногда император даже думал, что не ювелир это вовсе, а искуситель.

Мысли невольно перескочили на самого Григория. Это злило. И дело вовсе не в его капиталах, станках или арсеналах — это-то как раз легко обратить на благо империи. Раздражало чутье ювелира на людей. Происхождение, сановный вес, родственные связи — вся эта придворная мишура отбрасывалась. Единственным мерилом служила способность давать результат.

Толстой получил в руки Отряд. Кипучая натура Давыдова нашла идеальное применение в деле. Фигнера даже он умудрился правильно вплести в свое окружение, а он раньше не казался выдающимся. Императору доложили о каждом человеке возле Саламандры — и каждый был в чем-то гениален. Даже опального Сперанского ювелир вытащил из-под удара, уповая на то, что разбрасываться подобными управленцами накануне бойни непозволительно.

Государь подтянул к себе верхний лист — перечень офицеров, отряженных для инспекции складов и почтовых трактов. Авторучка скользнула по полям, задержалась напротив одной фамилии. Появилась короткая черта. Секунду спустя он ее перечеркнул. Этот исправен в докладах и учтив. Для проверки овса в амбарах хитрого мужика он не годился.

— Нет, — прошептал император.

И вписал поверх другую фамилию. Человек неотесанный, грубый. Зато способный сбить замок с сарая и лично пересчитать мешки, пока местный пан будет разливаться соловьем о преданности короне.

В расписании курьерских линий пестрели посты, глаза скользили по строчкам, но разум рисовал чудовищные задержки. Один штабной франт предпочтет рапорт грязной скачке, другой, трусливо поджав хвост, станет дожидаться бумажки. Для доставки приказа Багратиону требовались люди, готовые гнать коня насмерть и плевать на формальности. «Авроры» Саламандры могли бы помочь. Но успел ли он все организовать?

Лист отправился в сторону. Следующий список — лица при Главной квартире. Барклай. Балашов. Аракчеев. Фуль. Беннигсен. Губернаторы западных провинций. Интендантские чины. Люди нужные и при этом неудобные.

Барклай незаменим в поле, хотя столичные салоны уже ядовито шипят о его шотландской холодности. Багратиона боготворят солдаты — только вот солдатская любовь не сократит губительный разрыв между армиями. Аракчеев вызывает всеобщую неприязнь, но он исполнителен и честен с Государем. Балашов идеален для деликатных поручений.

Ручка расставляла галочки. Приходилось заставлять себя выбирать по деловым качествам. Полезных людей редко любят, их терпят.

На краю стола была записка по канцелярскому ведомству. Посреди страницы значилась фамилия Сперанского.

В последние месяцы одно упоминание этого имени вызывало недовольство у всего двора. Чужак. Выскочка. Опасен. Слишком много власти для простолюдина, слишком много ума не по чину. Древние роды ненавидели его, чиновная братия тряслась от одного его вида, военные кривились.

Император повелевал армиями, министерствами, губерниями. Он карал и миловал. И при этом был скован по рукам и ногам. Каждый сильный человек подле трона превращался в гордиев узел. Возвысишь одного — наживешь кровного врага в лице другого. Отстранишь — потеряешь хватку. Саламандра тасовал людей просто: этого в поле, того в штаб, этого беречь как зеницу ока, а вон того гнать в шею. Подобная свобода действий и не снилась Государю.

Стук в дверь прервал размышления.

— Войдите.

Дежурный офицер протянул пакет с западного направления.

— Откуда? — бросил Александр.

— Через передовой пост, ваше величество. Сперва казачий разъезд, затем конный вестовой.

Офицер откозырял и исчез.

Александр развернул донесение. Снова шевеление на кордоне. Французские авангарды вплотную у Немана. Разговоры о понтонах.

Дочитав, Государь бросил лист на стол.

Россия обязана ждать. Это бесило. Он не имел ни малейшего права двинуть полки первым, чтобы завтра парижские газеты не заголосили: «Агрессия Петербурга!». Колеблющиеся в Вильно, Варшаве и Берлине только и ждали повода перебежать к Бонапарту. В глазах Европы Россия должна остаться жертвой вероломного нападения, а не зачинщиком бойни.

Значит, придется продолжать рутину, инспектировать фураж, считать телеги, вытрясать душу из живых свидетелей, держать вестовых в седле.

Глубокой ночью, выпроводив последнего докладчика, Александр строго-настрого запретил тревожить себя без крайней нужды. Дежурный адъютант выдохнул. Свита валилась с ног, воспаленные глаза, сорванные голоса, затихающий скрип перьев в приемной. Сумасшедшая карусель из запыленных курьеров, интендантов, просителей и штабных с их картами, бесконечными ведомостями и клятвами.

Оказавшись наконец в одиночестве, император склонился над столом. Прямо перед глазами распласталась карта с изгибом Немана. Вид карты осточертел, он недовольно отвернулся от стола и подошел к окну.

Сбоку, за стеной звякнул фарфор, лакеи убирали посуду после вечернего чая. За окном простучали колеса легкой пролетки. В доме напротив ярко светились окна, у крыльца переговаривались двое. Один беззаботно рассмеялся, тут же осекся, воровато оглянулся и надвинул шляпу. Город продолжал сплетничать и пережевывать штабные слухи. Обыватели страстно убеждали друг друга в том, что корсиканец просто блефует ради выгодного мира.

Глупо злиться на чужую надежду. Весь день император гнал от себя точно такие же мысли, просто прятал их за казенными словами: «выдержка», «проверка донесений», «государственная необходимость». Жалкие крохи самообмана.