Ювелиръ. 1812 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 28

— Я поговорю. По доктору тоже нужно спросить согласие. Он связан со мной службой, и я не стану отправлять его без учета его мнения.

— Беверлей сам назвал условия, без которых нельзя отвечать за раненых: помощники, полотно, инструменты, повозка для перевозки, чистая вода и право распоряжаться у перевязочного стола. Доктору нужна бумага, по которой у перевязочного места он распоряжается входом, очередностью, чистотой, помощниками. Только у перевязочного места. Он не командует полками, обозом или складом. Он отвечает за раненого, пока тот у него.

Екатерина подняла глаза.

— Вы опасаетесь вмешательства старших чинов?

— Да. У врача не должно уходить время на объяснение, почему грязные сапоги нельзя ставить рядом с чистым полотном.

Она приняла это. И правильно.

— Сразу такую бумагу я не обещаю, — сказала она. — Нужно подобрать слова. Если написать слишком широко, вам создадут новое учреждение на бумаге и начнут требовать отчетов. Если написать слишком узко, полевой начальник не посчитает распоряжение обязательным.

— Мне нужна середина.

— Я поняла.

— Благодарю вас, ваше высочество.

— И не добавляйте Архангельскому новых поводов для разговоров.

— Постараюсь. Полностью убрать их уже не получится.

Она не стала спорить.

Я уже собирался уходить, когда в коридоре послышались быстрые шаги. Лакей у двери ответил кому-то вполголоса, затем отступил и отворил створку.

В кабинет вошел принц Георг Ольденбургский. Я видел его нечасто и каждый раз отмечал в нем немецкую собранность. Невысокий поклон, прямой взгляд, складка у рта.

Я поднялся. Екатерина Павловна осталась у стола.

— Георгий Петрович, я заканчиваю прием, — сказала она. — Если вопрос срочный, говорите.

Он посмотрел на меня. Даже не пытался скрыть, что мое присутствие ему неприятно.

— Ваше высочество, прошу простить вторжение. Я не знал, что у вас здесь господин Саламандра.

Слово «господин» он произнес так, что ставил меня на то место, которое считал уместным: не родственник, не сановник, да и не военный. Можно подумать я претендовал на большее. Ревнует он, кажется.

Я поклонился сообразно этикету.

— Ваше высочество.

Ольденбургский ответил таким же поклоном и обратился к Екатерине.

— Сейчас многие задают лишние вопросы вокруг вас.

Екатерина Павловна приподняла бровь.

— Вы говорите о каких-то слухах?

— О последствиях. Пока это разговоры. При нынешнем положении они легко станут докладами.

Георгий Петрович меня удивил. Он не мог знать о чем мы говорили, но видимо, ему было достаточно самого факта: Саламандра сидит в малом кабинете Екатерины.

Он перевел взгляд на меня.

— Учтите, сейчас всякое дело Саламандры будут читать иначе, чем неделю назад.

Екатерина Павловна положила ладонь на край стола.

— Что произошло?

Ольденбургский задержался с ответом.

— Сперанского взяли под надзор. Его отстранили, бумаги разбирают. Сегодня его увозят из столицы.

Я не пошевелился. Екатерина Павловна поднялась. Я поклонился ей, потом ему. Больше в комнате мне делать было нечего.

У выхода мне подали шубу. Я надел ее, сел в карету. Только после этого я откинулся на спинку и шумно вздохнул.

Эх, Толя, а ведь так неплохо все шло.

Сперанский арестован. И ведь надеялся, что получилось изменить историю. А может не все потеряно? Может смогу его вернуть? Но как?

Глава 13

Из Зимнего я вернулся в поместье, хотя первая мысль была велеть кучеру править к Юсупову.

После разговора с Ольденбургским лишняя поездка к Архангельскому стала бы подарком для недругов. В столице и так хватало людей, готовых связать Саламандру, Юсупова, мастерские и Сперанского в один узел, незачем было помогать им.

Дома я прошел в кабинет через боковой вход.

Я запер кабинет, снял перчатки и вынул из кармана лист, с которым ездил к Екатерине Павловне. Утром на нем стояли три пункта. Теперь под ними моей же рукой в карете была дописана четвертая строка: «Сперанский. Остановить каналы через канцелярию».

Я положил этот лист на стол и взял чистую бумагу для письма Юсупову. Писать следовало коротко, князю нужны факты.

«Князь, Михаила Михайловича взяли под надзор и удаляют из столицы. Прошу немедленно остановить новые обращения через людей его канцелярии. Все западные хозяйственные дела перевести на лично преданных людей. Поставки металла проверить…»

Я остановился на середине строки.

Письмо выходило правильным, и именно поэтому его нельзя было отправлять.

Юсупов уже должен был знать. Если еще не знал, его люди принесут весть быстрее, чем мой гонец доскачет до Архангельского. А если письмо перехватят или просто прочтут, я сам покажу им дорожку: Сперанский, Юсупов, металл, Саламандра.

Я перечитал написанное как человек, ищущий слабое место. А оно было в каждой строке. Имя Михаила Михайловича рядом с нашими работами. Западные дела и канцелярия. Даже осторожность выглядела признанием связи.

Я разорвал лист. Клочки бросил в жаровню, которая стояла у камина после утреннего обогрева. Углей хватило. Я подождал, пока бумага почернеет, перевернул пепел каминными щипцами и убедился, что ни одной читаемой строчки не осталось.

Только после этого сел снова.

Да уж. Паранойя, она такая.

На новом листе я составил рабочий распорядок. Писал так, чтобы при случайном взгляде вся запись выглядела скучной. Новых людей из канцелярий не привлекать. В бумагах не указывать прежние рекомендации. Металл проверять через Варвару. Западные склады не расширять до особого разрешения.

Я перечитал и оставил этот лист на столе. Здесь не было Сперанского, Екатерины, Фигнера, Беверлея и Архангельского.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошел Прошка. За последние месяцы он успел измениться так, что я иногда замечал это с опозданием. Держался взросло, работал чисто, распоряжения понимал с первого раза.

Он закрыл за собой дверь и положил на край стола маленький сложенный лист.

— Варвара Павловна велела передать лично. Сказала, ответ письмом не посылать.

— От кого?

Он замялся с ответом. Я развернул записку.

Элен. Она просила принять ее сегодня ближе к сумеркам. Приехать собиралась не обычным выездом. Просила не отвечать письмом и не посылать людей к ее дому.

Я прочел один раз, потом еще раз, уже медленнее. Смысл помещался в нескольких строках. Она уже знала о Сперанском? Конечно, уж кто бы еще узнал, если не она.

Но ведь важное даже не в этом, а в том, что Элен не стала обращаться к отцу. После пожара она держалась семьи, имени, положения. Но теперь-то написала мне.

Она выбрала мой дом.

Я сложил записку и посмотрел на Прошку.

— Передай Варваре устно: я приму. Боковой вход открыть за час до сумерек. Карету во двор не заводить, пусть подадут знак у боковой калитки.

Прошка повторил распоряжение.

— Еще скажи Варваре: никаких записок по этому делу. Если будет новое, пусть передаст через тебя или сама найдет время.

— Понял, Григорий Пантелеевич.

Он поклонился и вышел.

Я остался с запиской в руках. Хранить ее было нельзя. Сжечь сразу, не запомнив каждое слово, тоже было нельзя. Я прочел ее еще раз: время, способ приезда, просьба не отвечать. Потом поднес к углям и дождался, пока от ее почерка тоже не осталось ни одной строчки.

Сжег уже второе письмо. Первое могло навредить делу, второе могло навредить человеку, который пришел ко мне за защитой.

Я вернулся к рабочему листу и дописал последнюю строку без имени: «К сумеркам гостья. Боковой вход. Без записи».

А зачем я это делаю? Боюсь забыть что-то? Или создаю сам себе проблемы. Вот и третья бумажка направилась в угли. Хоть дров не запасай, скоро письмами камин топить буду.

После этого позвал слугу и велел убрать из передней лишних людей, а сам подошел к окну. Дорога к боковой калитке была видна только отчасти. К вечеру там надо будет оставить одного надежного человека и больше никого.