Летнее зелье (ЛП) - Ааронович Бен - Страница 57

— Можно было бы связать четыре или пять телефонов вместе и автоматически переключаться между ними, — сказала Беверли, пока я упаковывал телефон для отправки доктору Валиду. — Это немного продлило бы жизнь.

Я установил один из своих запасных детекторов у перелаза и упаковал вещи.

— Но механизм переключения не может быть микропроцессором, — сказал я. — И у меня не было времени проверить влияние магии на транзисторы — возможно, придётся использовать лампы или электромеханические переключатели.

— А ты знаешь, почему это происходит? — спросила Беверли, когда мы ехали обратно в коровник.

Я признался, что не имею ни малейшего понятия, как магия делает что-либо — не говоря уже о том, почему она превращает микропроцессоры в песок, а мозги в швейцарский сыр.

— Когда ты занимаешься магией… — сказал я.

— Я не занимаюсь магией, — быстро сказала Беверли. — Ты понял? Это не одно и то же.

— Когда ты делаешь… вещи, которые другие люди не могут… — сказал я, — это не повреждает твой телефон.

— Не если не подведёт водонепроницаемость, — сказала она.

— Интересно, почему?

— Это легко, — сказала Беверли. — Я — естественное явление. Поэтому я причиняю меньше вреда, чем ты.

— Ты недавно была в Ковент-Гардене? — спросил я. — Они почти закончили реконструкцию.

— Это был сопутствующий ущерб, — сказала она. — И полностью твоя вина.

На следующее утро я решил проверить Пайон-Вуд-Кэмп — я взял с собой Мисс Естественное Явление, чтобы она рассказала мне, что означают все растения.

— Они означают, — сказала Беверли, увидев их, — что в низинной Британии, если не вырубать деревья, вырастает лес.

Пайон-Вуд-Кэмп — это памятник, описываемый в каталоге как небольшое многовалковое городище железного века. Выглядит оно как круглый холм, покрытый деревьями. Когда я посмотрел значение слова «многовалковое», я обнаружил, что оно означает городище с тремя или более кольцами концентрических укреплений. Поскольку самый простой способ начать спор между археологами — спросить их, для чего на самом деле служили городища — как укреплённые деревни, убежища последней надежды, ритуальные центры, дворцы племенных вождей, скотные дворы, — вся эта информация была не особенно полезна.

Не более полезна была и Беверли Брук.

— Ещё силурийский известняк, — сказала она. — Сверху обычные подозреваемые — дуб, ясень, немного бука, пара берёз.

Было особенно жарко. Виктор жаловался, что недавняя жаркая погода нарушила его график уборки урожая, но он надеялся, что часть дождя, выпавшего в Уэльсе, переместится к нему.

— Не то чтобы я хотел грозу, — сказал он. — Но пара ливней, чтобы сбить температуру, не помешала бы.

Было слишком жарко, чтобы идти по раскалённой дороге от Римской дороги, поэтому я рискнул низко висящим днищем «Асбо» и поехал вверх по склону, пока мы не достигли места, плюс-минус двадцать метров, где, по карте антиквара, должна была начинаться тропа в памятник. Это было не особенно хорошо обозначено, и если там и был перелаз или другой общественный доступ, мы с Беверли, должно быть, пропустили его. В конце концов мы перелезли через забор и продирались сквозь густой папоротник, пока не достигли некоторого подобия тропы, которая вилась вокруг холма.

Под сенью деревьев было не особенно прохладнее. Воздух был тяжёлым от приторно-сладкого запаха, который Беверли сказала, вероятно, был от рододендронов, и запаха подгоревшей коры и смолы, который я начал воспринимать как запах перегретого леса. Что-то ухало выше по склону.

— Вяхирь[121], — сказала Беверли.

— Я слышал таких в Лондоне, — сказал я.

— Да, — медленно сказала Беверли, — в Лондоне у нас есть птицы. Многие из них тех же видов.

Среди деревьев и подлеска рвы и валы было трудно отличить от крутого склона холма. Только когда тропа обогнула северо-восточный угол и мы нашли вход, я понял, что валы, несмотря на очевидные повреждения, были вдвое выше моего роста. Мы с трудом поднялись на то, что, как я предположил, должно было быть центральным укреплением, хотя я не мог его увидеть из-за деревьев. И, несмотря на жару, мы решили идти по тропе до её горького конца. Заросли наперстянки начали появляться среди папоротника и ежевики, становясь всё более частыми, пока мы не вышли на поляну, залитую пурпуром. Поляна была почти слишком круглой, чтобы быть естественной, и определённо достаточно большой, чтобы она могла появиться на Google Earth.

Беверли пнула что-то внизу, среди стеблей наперстянки. Это треснуло и раскололось — гнилое дерево.

— Пень, — сказала она. — Кто-то расчистил это место.

— Последние снимки Google Earth были сделаны четыре года назад, — сказал я. — Это должно было случиться с тех пор. Может ли это быть естественным?

— Не знаю, — сказала Беверли. — Вероятно, нет.

Мы пробрались к центру поляны, продираясь сквозь заросли наперстянки, которые здесь казались выше, чем в других местах, колокольчики цветов — крупнее и более похожими на рты, когда они дрожали на горячем неподвижном воздухе. Когда мы остановились, я понял, что на поляне очень тихо. Даже вяхирь, которого мы слышали раньше, казался приглушённым и далёким.

— Нет пчёл, — сказала Беверли. — А пчёлы любят наперстянку.

Пчёлы Мелиссы избегали юго-западного участка гребня — от края Бирчер-Коммон до реки. Они не приходили сюда и в Покхаус-Вуд.

— Что-нибудь чувствуешь? — спросил я.

— Нет, — сказала она. — А ты?

Я почувствовал запах зелени, горячей и пыльной, и чихнул.

— Там нет замка, — сказал я. — Ханна была очень уверена насчёт замка. Детский психолог продолжала свои мягкие расспросы Ханны. Героически выдержав бесчисленные эпизоды Джесси и больше Yonder Over Yonder, чем, вероятно, рекомендуется медициной, психолог понемногу разбирала историю Ханны, особенно розово-сине-оранжевый замок, который она, вероятно, посчитала защитным механизмом или ментальным блоком, или каким бы ни был психологический термин. Ханна, становясь всё более расплывчатой в каждой другой детали, оставалась тверда в вопросе о замке.

Я подумал, что где-то должен быть замок или, по крайней мере, что-то отдалённо похожее на замок. Но если он и был, его точно не было в Пайон-Вуд-Кэмпе.

У меня остался один запасной детектор, поэтому я поместил его в центр поляны и активировал.

— На всякий случай, — сказал я.

— Твоя работа всегда настолько расплывчата? — спросила Беверли.

— Нет, — сказал я. — Иногда мы действительно не знаем, что делаем.

Беверли пришлось нанести «пастырский визит» на ярмарку, так что я высадил её там, а сам направился обратно к индустриальной парковке и краснокирпичной форме корабля — лемстерскому участку. Пресса толпилась снаружи, и даже на въезде на полицейскую парковку была группа фотографов. Я убедился, что у меня подходящее серьёзное выражение лица, чтобы избежать заголовков в Independent вроде «Полиция смеётся над похищенными детьми».

— Позже будет пресс-конференция, — сказал Доминик, когда я спросил его о толпе снаружи. Качественные газеты вышли с войной в Сирии, но таблоиды слишком веселились с идеей о детях, украденных цыганами, чтобы позволить простому отсутствию фактов стоять на пути.

— В медные трубы я бы поверил, — сказал Доминик. — В детей — нет.

Я спросил, что накопали в Следственном подразделении, но он сказал мне смотреть пресс-конференцию, как и все остальные.

Я устроился на своём месте в кабинете территориальной полиции и взял телефон. Я позвонил в Крофт-Касл и попросил соединить с тем, кто отвечает за лес. Мне сказали, что его зовут Патрик Блэкмур, и дали номер мобильного.

— Западная тсуга чувствовала себя очень плохо, — сказал Блэкмур, когда я спросил, почему они вырубили Покхаус-Вуд вне графика. — Поэтому мы решили срубить рано.

Когда я спросил, в чём была проблема, Блэкмур сказал, что это был целый ряд факторов.