Летнее зелье (ЛП) - Ааронович Бен - Страница 31

— Это намеренно. Это остатки древних лесов, — сказала она.

— А что именно странно?

— Время, — сказала она. — Нельзя просто взять и расчистить десять гектаров коммерческого леса — который, помимо прочего, стоит кучу денег. Так что обычно вы ждёте, пока текущий урожай западной тсуги или пихты Дугласа созреет, а затем вырубаете их и сажаете исторически подходящие лиственные породы. Лесное хозяйство — не для людей с короткой концентрацией внимания.

Но, судя по датам, которые мы видели на табличке, деревья были лишь на полпути к зрелости, когда их срубили.

— Это был бы серьёзный убыток, и сомневаюсь, что Лесной комиссии это понравилось.

— И это то, что странно? — спросил я.

— Я же говорила, это не та странность, которую ты искал, — сказала Беверли. — Что ты хочешь делать сейчас?

Я оглянулся. Квадратная башня церкви Эймстри была видна на другой стороне реки, а вверх по дороге у моста я мог разглядеть фахверковую мешанину «Приречного трактира». Среди саженцев было жарко и открыто, воздух стоял неподвижный и душный. Было соблазнительно просто спуститься обратно, войти в бар и выпить пива или девять. Я повернулся и увидел, что Беверли смотрит на меня с беспокойством.

— Что?

— Ничего, — сказала она.

— Давай поднимемся немного, — сказал я.

И мы пошли по тропе, которая поднималась по диагонали по верхнему склону того, что ещё через двадцать лет или около того должно было стать древним Покхаус-Вудом. Мы получили представление о том, как это могло бы выглядеть, когда тропа свернула налево в зрелую полосу лиственных деревьев. Возле дальнего края деревьев тропа стала достаточно крутой, чтобы пришлось помогать себе руками на последнем участке, а это означало, что мои глаза оказались как раз на нужной высоте, чтобы заметить маленькую полоску розового, свисающую с пряди колючей проволоки, справа от перелаза.

Она была сантиметр в ширину и около шести в длину. Толстая розовая хлопковая нить, того же оттенка, что и капри Николь Лейси, в которых, как полагали, она была, когда вышла из дома. Я замер и сказал Беверли остановиться. При спуске с тропы нужно будет соблюдать осторожность, чтобы не загрязнить место ещё больше.

Я наклонился вперёд, закрыл рукой рот и приблизился настолько, насколько осмелился. Когда я убедился, что нет никакой обнаружимой вестигии, я откинулся назад и выругался.

— Что там? — спросила Беверли.

Я кивнул на полоску ткани. Вдоль одного края виднелось характерное красновато-коричневое пятно.

Мы полицейские. Мы привыкли к разочарованиям. Но я никогда не был в комнате, полной таких унылых копов, как на вечернем брифинге в День 6.

Уиндроу и Эдмондсон были хороши, но не было никакой возможности скрыть череду отрицательных результатов. Поступали сообщения со всей Великобритании, Европы и даже дальше. Полиция выезжала от Абердина до Марселя, что было обнадёживающим и одновременно совершенно бесполезным. В делах о пропавших детях рутина хороших и плохих новостей всегда такова: плохая новость — мы их ещё не нашли, а хорошая новость — мы их ещё не нашли…

Но мы нашли полоску розовой ткани. Меньше чем через две минуты после того, как я сообщил о ней, над головой пролетел вертолёт, и менее чем через десять минут ведущие элементы поисковой группы в Эймстри прибыли — краснолицые, потные и доказывающие, что они намного выносливее меня. Они помогли оцепить место, но, когда народу прибавилось, мы с Беверли тактически отступили.

Уиндроу и Эдмондсон пригласили меня в участок, где мы провели двухчасовое обсуждение того, что привело меня именно на эту тропу именно в это время. Проблема заключалась в том, что поисковая группа прошла всю Тропу Мортимеров в День 2, и этой розовой полоски ткани там не было.

Когда об этом сообщили на брифинге, по рядам прошла рябь. Я знал, о чём они думают: похищение, храбрая, но тщетная попытка побега, поимка похитителем, затем паника. За которой, с неумолимой логикой, следуют смерть и избавление от тела.

Когда всё закончилось, я выскользнул на террасу, чтобы проветрить голову.

Было ещё достаточно близко к закату, чтобы небо было тёмно-синим, а не чёрным, но уже стало прохладнее. С запада дул отчётливый ветерок, доносящий обрывки Джеймса Брауна и гул генераторов — гул ярмарочного аттракциона, столь же неоспоримый, как разогревающаяся волынка. Гораздо ближе, внизу, я слышал беспокойный ропот пресс-пула, лижущего стены участка.

Мой телефон пиликнул. Абонент определился как «скрытый», но я знал, кто это.

Чо вы девочек до сих пор не нашли?

Беверли ждала меня у коровника — что было бы обнадёживающим в любую другую ночь. Дверь была открыта, и горел свет, отбрасывая жёлтый прямоугольник на дно сада и в пустой сад за ним.

Либо я оставил дверь открытой, либо Беверли взломала её.

— Мама Доминика дала мне запасные ключи, — сказала она.

— Хорошо порылась? — спросил я.

— Да, спасибо.

— Прекрасно, — сказал я. — Я иду спать. Можешь делать что хочешь.

— Ты грёбаный ненормальный, — сказала она.

— О, только не начинай.

Она шагнула так, что оказалась на моей линии взгляда.

— Я понимаю, у тебя есть самообладание и всё такое, — сказала она. — Я понимаю. Но ты просто… грёбаный ненормальный, Питер.

— Ладно, — сказал я. — Тоже можешь идти в постель, но я всё равно буду спать.

— Ты думаешь, я об этом говорю? — Беверли скрестила руки на груди.

— Я не знаю, о чём ты говоришь, — сказал я. — Почему бы тебе просто не сказать?

— Ты держал Безликого в руках, — сказала она. — И твоя лучшая подруга всадила тебе нож в спину, и ты такой: «О, ну что ж, когда-то выигрываешь, когда-то проигрываешь — хо-хо-хо». Что, блядь, ненормально.

— И ты думаешь, это помогает?

— Я думаю, было бы полезно, если бы ты хотя бы немного разозлился, — сказала она. — Я не прошу тебя зеленеть и устраивать погромы, но, знаешь, проявить немного недовольства было бы не лишним при данных обстоятельствах.

— Как ты? — сказал я, потому что я безнадёжно туп. — Закатить истерику — затопить несколько домов?

— Это другое, — сказала Беверли по существу. — И, кроме того, иногда это ты злишься, а иногда — исключительно сильные дожди в твоём водосборном бассейне. Честно говоря, иногда трудно отличить одно от другого. Но это я, правда? Я богиня, Питер, существо темперамента и каприза. Я должна быть своенравной и изменчивой — это практически моя должностная инструкция. И это не обо мне.

— Чего ты хочешь от меня, Беверли? Только ради тихой жизни.

Беверли повернулась и указала на одинокое дерево, стоявшее у садового забора. Оно было корявым и скрюченным; лучшее, что я мог сказать — лиственное.

— Почему бы тебе не взорвать это дерево? — сказала она.

— Что?

— Дай ему молнию, вырви его с корнем, повали — подожги? — Она замолчала.

— Что оно мне сделало? — спросил я.

— Это дерево, — сказала Беверли.

— Не могу, — сказал я.

— Здесь недалеко деревьев мало, — сказала она. — Они не заметят. И на случай, если ты волнуешься, никто в нём не живёт и магически с ним не связан. Возьми часть этой злости и выпусти её — тебе станет легче.

— Не могу.

— Да можешь, — сказала она.

— Не могу.

— Что с тобой не так?

— Не могу, — медленно сказал я. — Это, блядь, так не работает, понятно? Дело не в злости, не в любви и не в силе грёбаной дружбы. Дело в концентрации, в контроле. — Достаточно трудно создать форму, когда ты голоден, не то что когда ты зол. — Так что ты видишь, как форма катарсического освобождения это немного… дерьмово.

Беверли склонила голову набок и долго смотрела на меня.

— Ладно, — сказала она и, оглядевшись у основания дерева, подняла кусок ветки чуть длиннее бейсбольной биты. — Ударь его палкой вместо этого.

— Если я ударю дерево, — сказал я, — ты от меня отстанешь?

— Может быть.

Она улыбнулась, когда я взял ветку. Полная луна висела над крышей бунгало, и я вспомнил, как в полусне видел пустой сад, полный деревьев. Я подошёл к дереву, размахнулся одной рукой — удар выбил ветку из моих пальцев.