Летнее зелье (ЛП) - Ааронович Бен - Страница 2

— Я решил не останавливаться по дороге, — сказал я.

Бледная кожа между её тонкими чёрными бровями собралась в морщинку.

— Не хотел тебя затруднять, — добавил я.

Молли протянула оранжевый пакет «Сейнсбери». Я взял. На удивление тяжёлый.

— Что внутри? — спросил я, но Молли лишь улыбнулась, продемонстрировав слишком много зубов, развернулась и уплыла.

Я осторожно переложил пакет в затенённый ножной отсек заднего сиденья. Чтобы там ни было в бутербродах, не стоило давать им нагреваться — или портиться, или начинать пахнуть, или самопроизвольно мутировать в новую форму жизни.

Стоял великолепный лондонский день, когда я отправился в путь: небо синее, туристы блокируют тротуары вдоль Юстон-роуд, а из открытых окон машин высунулись раскалённые пассажиры, тоскливо глядя на стройных молодых людей, прогуливающихся в шортах и летних платьях. Остановившись заправиться на знакомой станции возле Уорик-авеню, я встрял во временную схему одностороннего движения вокруг Паддингтона, вскарабкался на A40, простился с великолепным ар-деко здания «Хувер» и взял курс на то, что лондонцы привыкли считать «всеми остальными местами».

Как только Мистер Панч и М25 остались позади, я настроил магнитолу на «Пять Живых». Они изо всех сил пытались слепить двадцатичетырёхчасовой новостной цикл из получаса событий. Дети по-прежнему не найдены, родители выступили с «эмоциональным» обращением, полиция и добровольцы прочёсывают местность.

Мы едва перевалили за второй день, а ведущие на радио уже начинали отдавать той отчаянной ноткой, которая свойственна людям, которым нечего больше спросить у репортёров на месте. До стадии «Как вы думаете, что сейчас у них на уме?» они ещё не добрались, но это был лишь вопрос времени.

Сравнения с Соэмом уже поползли, хотя никто не был настолько бестактным, чтобы указать: в том деле обе девочки были мертвы ещё до того, как родители набрали 999. Говорили, что время на исходе, полиция и волонтёры проводят интенсивные поиски в окрестностях. Строили догадки, выступят ли семьи с обращением по телевидению вечером или подождут до следующего дня. Поскольку это была единственная область, в которой они хоть что-то смыслили, им удалось выжать целых десять минут обсуждения медиа-стратегии семьи, прежде чем их прервали новостью о том, что их журналист на месте наконец-то взял интервью у местной жительницы. Ею оказалась женщина со старомодным голосом Би-би-си, которая сказала, что, естественно, все очень шокированы и не ожидали такого в местечке вроде Рашпула.

Новостной цикл перезагрузился в начале часа, и я узнал, что крошечная деревня Рашпул в сонном, сельском Херефордшире стала центром масштабной полицейской операции по поиску двух одиннадцатилетних девочек, лучших подруг — Николь Лейси и Ханны Марстоу, — пропавших уже более сорока восьми часов. Соседи, как сообщалось, в шоке, время на исходе.

Я выключил радио.

Найтингейл советовал свернуть на Оксфорд-Сервисез и ехать через Чиппинг-Нортон и Вустер, но я настроил навигатор на кратчайший маршрут — это значило крюк через Бромсгроув на M42 и M5 и только потом сворачивать у Дройтвича. Внезапно я оказался на веренице узких дорог A-класса, петляющих по долинам и через каменные горбатые мосты, прежде чем замереть к западу от реки Тем. Дальше — ещё более извилистые дороги B-класса через страну настолько фотогенично сельскую, что я почти ожидал встретить за следующим поворотом Бильбо Бэггинса — если б он переселился на «Ниссан Микра».

Многие дороги обступали живые изгороди выше моего роста и такие густые, что временами задевали бока машины. Можно было проехать в полуметре от пропавшего ребёнка и не заметить — особенно если тот лежит тихо и не шевелится.

Навигатор нежно, как ягнёнок, вывел меня на крутой подъём через лесистый хребет, а затем наверх по крутой дороге под названием Килл-Хорс-Лейн. На вершине холма он свёл меня с асфальта на грунтовку, которая пошла ещё выше, с каждым метром откусывая по кусочку от днища моей машины. На повороте я увидел, что дорога ведёт мимо коттеджа, а за ним — круглую башню, этажа в три высотой, с овальным куполом, придававшим ей причудливо барочный силуэт. Навигатор сообщил, что я прибыл. Я остановился и вышел посмотреть.

Воздух был тёплым, неподвижным и пах мелом. Солнце к концу утра припекало достаточно сильно, чтобы над пыльной белой дорогой дрожали марева. Где-то в окрестных деревьях перекликались птицы, а за изгородью раздавался ритмичный, глухой удар. Я закатал рукава и пошёл глянуть, что это.

За изгородью земля понижалась в низину, где среди сада, разбитого неряшливым лоскутом огородов, миниатюрных полиэтиленовых парников и курятников, накрытых сеткой от хищников, притулился двухэтажный кирпичный коттедж. Несмотря на относительно недавнюю постройку, что-то было неладно с линией крыши и расположением окон. Боковая дверь была открыта, за ней виднелся коридор, заваленный грязными чёрными резиновыми сапогами, куртками и прочей уличной утварью. Беспорядок, но не запустение.

Перед коттеджем на открытом пространстве двое белых парней наблюдали за тем, как третий колол дрова. Все трое в хаки-шортах и голые по пояс. Один из них, постарше, в армейской зелёной шляпе, заметил меня и что-то сказал. Остальные обернулись, заслонив глаза от солнца. Старший помахал и зашагал вверх по саду ко мне.

— Доброе утро, — сказал он. Говорил с австралийским акцентом и был куда старше, чем я подумал сначала, — под шестьдесят или даже больше, с худым телом, обтянутым сморщенной кожей. Я гадал, не он ли мой клиент.

— Я ищу Хью Освальда, — сказал я.

— Не по адресу, — кивнул мужчина на странную башню. — Он живёт в этой чёртовой штуке.

Один из младших парней подошёл к нам. Вязь татуировок густо выплескивалась из-под шорт, взбегала по плечам и спускалась по рукам. Никогда не видел такого рисунка — переплетающиеся лианы, цветы и растения, но исполненные с абсолютной точностью, как в ботанических учебниках XIX века, что я видел в библиотеке Фолли. Судя по ярким красным, синим и зелёным тонам, татуировки были свежие. Он кивнул, подойдя.

— Здорово? — спросил он. Не австралиец. Акцент английский, региональный, но незнакомый.

Внизу у коттеджа третий парень взмахнул топором и снова снова принялся рубить.

— Он к Освальду, — сказал старший.

— А, — протянул младший. — Ясно.

У обоих были одинаковые глаза — бледно-выцветшие, синие, как джинсовая ткань, и сходство в линиях челюстей и скулах. Очевидно, близкие родственники — отец и сын, наверное.

— Жарко вам, — заметил старший. — Не хотите стакан воды?

Я вежливо поблагодарил и отказался.

— Не знаете, он дома? — спросил я.

Старший и младший переглянулись. Внизу третий парень опустил топор — трррах — расколол очередное полено.

— Думаю, да, — сказал старший. — В это время года.

— Тогда я лучше пойду, — сказал я.

— Заходите на обратном пути, — сказал он. — У нас тут нечасто бывают гости.

Я улыбнулся, кивнул и двинулся дальше. На куполе башни имелась даже смотровая площадка, огороженная перилами. Дом эксцентричного профессора из детской книжки Эдвардианской эпохи — К.С. Льюис бы полюбил.

Медный навес над тем, что я принял за парадную дверь, давал приятную тень. Я уже собрался позвонить в разочаровывающе прозаичный электрический звонок — без заполненной таблички с именем, — когда услышал рой. Я обернулся через дорогу и увидел его — облако жёлтых пчёл под ветвями одного из деревьев, что росли вдоль дороги. Жужжание было настойчивым, но я заметил, что они держались строго в определённом объёме пространства — словно размечая его.

— Могу я вам помочь? — спросил голос сзади.

Я обернулся — дверь открыла белая женщина лет тридцати. Коротышка, в чёрных велосипедных шортах и облегающей майке жёлто-чёрного цвета. Волосы — жёлтый пергидрольный ёжик, глаза тёмные, почти чёрные, а рот необычайно маленький, как бутон. Она улыбнулась, обнажив крошечные белые зубки.

Я представился и показал удостоверение.