Рождение Колосса (СИ) - Старый Денис - Страница 47

Между тем, когда к позднему вечеру штабными писарями были окончательно подсчитаны все кровавые итоги двух локальных сражений, была составлена общая реляция для столицы. Фельдмаршал Матюшкин, проявив благородство, не настаивал на том, чтобы в итоговом документе пестрели обличительные строки про явную неудачную вылазку войск Ласси. Разумеется, командующие честно описали государю сам факт засады. Но они постарались грамотно сгладить впечатление, перекрыв эту неудачу поистине огромными цифрами общих потерь османской стороны.

— До двенадцати тысяч отборных солдат и офицеров безвозвратно потеряла турецкая армия всего… — сообщали скоро Ласси на Военном Совете.

Казалось, — елей на уши, при том, что русские потеряли шесть тысяч. Но… Такие размены уже укоренились, как поражение.

Но все же в этих коротких локальных столкновениях Россия выигрывала. И если в ближайшие дни случится еще хотя бы три-четыре подобных кровопролитных стычки, они вполне могли бы стать финалом этого нескончаемого генерального боя за Перекоп, окончательно сломив хребет обороняющимся османам.

Нужно только бы решить вопрос с турецкой, или все же скорее, с французской артиллерией.

— Воздушные бомбы у неприятеля, — докладывал Матюшкин. — Сие говорит о том, что нужно быстрее бить ворога.

— Побили уже, — парировал Ласси.

Как же изменилось положение дел и позиции! Ранее было все наоборот, Ласси просто не верил в то, что активным сидением за линией обороны можно наносить большой урон противнику. Теперь, после работы османской артиллерии, он, пусть не хотел себе в этом признаться, начинал опасаться идти в лоб на врага.

Между тем, доклад продолжался.

В качестве трофеев были захвачены тридцать два турецких орудия, пять расшитых золотом полковых знамен и чуть менее двух тысяч пленными. Легкораненых османов в этот раз в турецкие потери даже не стали вписывать, хотя счет им шел на многие сотни.

При этом Матюшкин сознательно не хотел, чтобы итоговая реляция о прошедшем сражении получилась слишком уж бравурной и хвалебной. Как ни крути, а между ним и фельдмаршалом Ласси всегда существовала негласная, но весьма жесткая конкуренция за милость государя.

— Стоим, господа. Пока мы переходим в глухую оборону, — решительно отчеканил Ласси на срочном Военном Совете. — Турки, а может быть, их хитроумные учителя-французы, кажется, нащупали способ, как с нами воевать. Но мы не дадим им передышки. Продолжаем отрабатывать передовые позиции врага меткими стрелками. Дозволяю свободную снайперскую «охоту» всем егерям, свободным от дежурств и караулов. Кроме того, требую от комиссаров Тайной канцелярии немедленно предоставить мне детальные планы работы по подрыву боеспособности противника в его тылу!

Фельдмаршал теперь окончательно и бесповоротно принял стратегию активной обороны, решив по максимуму использовать те технологические и тактические преимущества, которые имелись у новой русской армии. И уже к утру тройки метких штуцерных стрелков в зеленых мундирах массово выползали на охоту в нейтральную полосу. Даже если выбивать в день всего по две сотни турок — а с учетом того, что главная охота будет вестись целенаправленно на турецких офицеров и артиллеристов, — то это нанесет врагу невосполнимый урон.

Параллельно оба командующих договорились о том, что необходимо срочно усилить санитарные правила в своих многотысячных лагерях. Был издан строжайший приказ: русские солдаты должны чаще мыться в походных банях, пить исключительно кипяченую воду, а лагеря надлежит оснастить глубокими, правильно оборудованными отхожими местами.

Война, как на практике убеждались генералы, — это не только картинное соприкосновение пехотных линий или лихая кавалерийская атака. Это еще и строжайший тыловой порядок, при котором у тебя будут меньше болеть дизентерией и лихорадкой, чем у противника. Солдаты и офицеры должны быть вовремя накормлены, а батальонные комиссары обязаны регулярно разъяснять нижним чинам важность всего происходящего и ту великую историческую роль, которую играет простой русский солдат под мудрым командованием офицера-отца.

Киев.

12 июля 1726 год.

Старшенькая родила. И в этот день никто и ничто не могло поколебать моего отличного настроения или стереть довольную улыбку с моего лица. Я даже ловил себя на мысли, что был счастлив вдвойне именно оттого, что родила она девочку. Счастье…

Не было в прошлой жизни таких эмоций от рождения внуков. У меня и семьи там не было, чтобы понять, насколько это важно, фундаментально для любого мужчины.

Сложности семейной жизни преследуют меня в новой жизни, но это такая мелочь по сравнению с тем, чтобы не было ничего, никого… Это словно бы вакуум, ничто, где жизни нет, если без семьи. Вот так у меня… Но никому о подобном не скажу, бровью не поведу, ибо не гоже государю печься о семье больше, чем о державе.

Я задавал себе вопрос: а как бы я поступил на месте Николая II, который посылал верные ему силы не в Петербург на подавление революционного движения, а в Царское Село, чтобы защитить свою семью. Очень сложный вопрос, на самом деле. Не дай Бог когда-либо, чтобы стоял такой выбор. Но я ответил… Держава — вот главный крест, я не принадлежу себе.

Но никто не заберет мое право радоваться пополнению в семействе.

Безусловно, с династической точки зрения, для надежной опоры русского трона было бы куда важнее, чтобы в семье рождалось как можно больше мальчиков-наследников. Но, признаться честно, я откровенно боялся того, что этот политический союз моей дочери Аннушки и нынешнего короля Швеции Карла Фридриха даст отпрыска, который всей душой будет ненавидеть Россию. Я опасался, что, возможно, даже воспитание в строгих русских традициях не поможет, и на свет в итоге появится аналог того самого исторического недоразумения — Петра III.

Я прекрасно понимаю, что многие историки будущего, да и просто люди, увлекающиеся альтернативной историей, часто пытаются найти в фигурах Павла I Петровича и Петра III Федоровича (в том самом реальном отпрыске гольштинского герцога и моей старшей дочери) много чего рационального. Мол, правители они были неплохие, просто недооцененные и непонятые своими современниками.

Историю первого, Павла, якобы злонамеренно очернил его собственный сын Александр, который, по сути, и дал молчаливое согласие на убийство своего отца заговорщиками, а потом переписал летописи. Ну а что касается Петра III Федоровича, то тут всё очевидно: Екатерина II просто обязана была опорочить его имя в веках настолько, чтобы ни у кого из подданных даже мысли не возникало усомниться в ее праве на власть. Ей жизненно необходимо было доказать, что насильственная смерть законного императора Петра Федоровича стала исключительно великим благом для спасения всей Российской империи.

Умная и невероятно хитрая была женщина, эта узурпаторша российского трона Екатерина. Ради того, чтобы удержаться на престоле и сохранить абсолютную власть, она не только мужа в грязь втоптала, но и собственного сына Павла в глазах двора выставила едва ли не полоумным психопатом. Так что я нисколько не собираюсь ее обелять. Моя империя и моя династия пойдут совсем по другому пути.

Но вместе с тем этот самый исторический Петр III совершил, на мой взгляд, самое ужасное, самое непростительное преступление, которое махом перечеркнуло вообще всё то немногое рациональное, что он пытался делать, включая подготовку к введению бумажных денег и попытки создания зачатков банковской системы. Он предал русскую армию. Он обесценил великие русские завоевания в Семилетней войне, в горниле которой наша страна потеряла колоссальное количество людей убитыми, умершими от ран и болезней.

Я вот даже не знаю точных исторических цифр, но по моим внутренним ощущениям и выкладкам, впоследствии только кровавая Отечественная война 1812 года могла бы сравниться по масштабам демографических потерь с тем, что отдала Россия за победу в Семилетней войне. Войне, которую мы де-факто блестяще выиграли!