Рождение Колосса (СИ) - Старый Денис - Страница 44

Но знать теорию — одно. Воплотить ее на изрытом ядрами поле — задача почти невозможная для армий этого времени. Как русским полкам удалось достичь этого абсолютного превосходства?

Ответ крылся в дьявольском труде и полном сломе устаревшей военной машины.

Во-первых, шаг. Точный, выверенный до миллиметра единый каданс. Русские батальоны учились маршировать не под крики офицеров, а под глухой, гипнотический метроном полковых барабанов. Семьдесят пять шагов в минуту — в атаке, сто двадцать — при перестроении. Месяцы изнурительной муштры на плацах сделали из крестьянских парней единый живой организм, способный не ломая строя переходить из колонны в линию и обратно прямо под огнем.

Впрочем, ведь не новичков учили, хотя на двух старослужащих и приходился один новобранец. Это были лучшие из лучших.

Во-вторых, унтер-офицерский каркас. Сержанты с эспонтонами и алебардами перестали быть просто «палочниками», избивающими отстающих. Они стали железными ребрами батальона. Именно они, ориентируясь на флажки линейных, выравнивали ряды на ходу, заставляя шеренги накатываться на врага идеальной диагональю, не разрывая дистанции.

И, наконец, психология. Традиционная армия Европы держалась на страхе перед палкой капрала. Новая русская армия держалась на осознанной ярости и доверии к маневру. Солдату объясняли, зачем и почему. Ему дали надежду на то, что можно будет еще успеть начать новую жизнь после армии. Но то, как ты будешь служить, от этого зависит, с каким стартовыми подъемными начинать новую жизнь.

Ну и награды… Георгиевский крест, Солдатский, сулил не только серебряную побрякушку на груди, но и деньги. Солдат мог получить еще и медали «За мужество», «За честную службу», «За наставничество» «За ранение». И все это так же сопровождается выплатами. Не большими, но все же, и три-пять рублей получить солдату — это великое благо.

Солдаты были мотивированы и это тоже влияло на возможности исполнения косого строя. Они оттягиваемого фланга больше не паниковали, видя, что товарищи уходят вперед, — они знали свой маневр. Бойцы хладнокровно стояли под редким огнем, опираясь на мушкеты, и наблюдали, как их ударное крыло неумолимой зеленой лавиной вгрызается во вражеские порядки.

Фельдмаршал Петр Петрович Ласси прекрасно понимал, что сильно рискует, когда приказал использовать инновационную тактику. Турки могли просто не пойти в правильные пехотные линии. Они могли по старинке начать хаотичную, но сокрушительную атаку всем корпусом янычар, стремясь смять порядок массой, как неоднократно делали это в прежних кампаниях.

Однако не использовать такую возможность — когда османы сконцентрировали свой главный удар на позициях Донской армии — и не попытаться зайти к ним во фланг быстрым и, как рассчитывали в русском штабе, победоносным маневром, казалось сущим преступлением.

— А вот это хорошо! — словно пропел какую-то веселую детскую песенку старый фельдмаршал Ласси, произнеся это по-английски.

А потом он еще взял «царской воды» — лимонада, привезенного в составе «генеральского довольствия» из самого Петербурга. Дорогая вещь… И вкусная и газы щекочут нос.

Действительно, всё складывалось как минимум неплохо и в рамках самых оптимистичных ожиданий штаба. Турки начали выводить свои линии навстречу.

Мерно, словно биение огромного сердца, стучали русские барабаны, трубачи выдували медь из своих труб, задавая ритм наступлению. Русская пехота, монолитно выйдя за Первую линию обороны и выстроившись, начала неумолимое движение в сторону своих оппонентов.

Намеренно, чтобы турки не замешкались и начали встречное построение своих линий, вперед выдвигалось всего лишь три полка. Но это были не просто рядовые солдаты, прошедшие стандартную муштру. Это были избранные из лучших, чьи подразделения на пыльных плацах освоили сложнейшую науку косого строя лучше, чем кто бы то ни было в Российской империи.

Они шли пугающе красиво, идеально чеканя шаг. Заходили немного наискось, уступом, чтобы подставлять турецким стрелкам как можно меньшую фронтальную площадь. Те же батальоны, что шли косым строем и перестраивались на ходу, заходили османам почти в тыл, создавая на одном узком участке колоссальное огневое и численное преимущество даже этими относительно скромными силами.

По сути, косой маневр отсекал практически половину всей турецкой линии, которая мгновенно терялась и не знала, что делать. Османские паши могли бы попробовать сомкнуть ряды и попытаться зайти русскому строю во фланг, но линейная пехота Ласси отрабатывала подобные контрмеры до слепого автоматизма. К тому же русская артиллерия начала работать с такой убийственной частотой, что туркам было физически немыслимо даже помыслить о начале сложного флангового удара.

Да и для того, чтобы быстро собрать рассыпающиеся под огнем войска и произвести столь сложный маневр прямо в поле, турецкая армия была просто не приспособлена. Никому из османских командиров даже в голову не пришло бы пробовать совершать подобные перестроения — это неминуемо вызвало бы полнейший хаос. В такой неразберихе плотные турецкие соединения оказались бы как слепые котята перед стаей волков, без малейших шансов на успех или хотя бы на выживание.

Петр Петрович Ласси знал в теории, как должна работать косая атака, и догадывался о ее высокой результативности, но всё равно — чтобы до конца понять, насколько эффективно подобное построение, необходимо было проверить его в настоящей кровавой мясорубке. И результат превосходил ожидания.

И вот теперь османы просто растерялись. Пространство между двумя оборонительными линиями, ставшее полем для классического линейного боя, окончательно и бесповоротно оставалось за русскими войсками — за их передовой тактикой, новейшим вооружением и железной, недрогнувшей выучкой солдат.

Некоторые турецкие офицеры, стиснув зубы, откровенно ждали приказа на отступление. Они, как люди военные, прекрасно понимали, что их пехота сейчас является всего лишь приманкой. То и дело посматривали себе за спину, нет ли какого приказа. Нервозность сказывалась и на солдатах.

Но быть тем самым глупым живцом, на которого ловят крупную рыбу, и непременно погибнуть в этой мясорубке ради чужих маневров, никому не хотелось. Однако спасительного приказа на отход так и не последовало.

— Бах! Бах! Бах! — с флангов начали методично работать русские меткие стрелки, которых в этих русских полках, исполняющих «косой маневр», набиралось до целой роты.

Когда по сбитым турецким линиям ударяет почти сотня нарезных штуцеров, да еще и без права на промах — а промахнуться было невозможно, так как турецкие солдаты стояли, плотно прижавшись плечом к плечу, — это превращалось в устрашающую силу. За один только нестройный залп штуцерников на землю валилось до полусотни убитых и раненых османов, хотя русские стрелки-штуцерники били не залпами, а каждый по своей цели, выцеливая командиров.

А линия шла… Из-за убийственной эффективности русского косого строя получалось, что половина всей турецкой линии, состоящая из более чем шести тысяч пехотинцев, просто оставалась не у дел, не имея возможности вступить в бой. Другая же часть начала стремительно таять еще до непосредственного огневого соприкосновения, теряя под метким огнем штуцеров практически по два бойца каждую секунду.

Это было бы не так критично, если бы у турок оставался хоть малейший шанс ответить русским свинцом. Какая-то одна османская рота, у которой сдали нервы, наверняка нарушая приказы своего командования, в панике открыла неприцельный огонь в сторону наступающих егерей. Но дистанция была слишком велика, и этот жидкий залп лишь распугал парящих в небесах воронов, которые уже стягивались к полю в ожидании скорого кровавого пиршества.

Наверное, с тактической точки зрения было бы логичным, чтобы русские полки сейчас остановились или крайне медленно продолжили продвижение, чтобы иметь возможность вот так, без прямого соприкосновения, безнаказанно расстреливать турок издали. Однако разведка доносила, что на сцену этого кровавого спектакля уже готовилась выйти тяжелая турецкая кавалерия — закованные в броню сипахи. Они собирались обрушиться на фланги русского косого строя и тем самым поставить под серьезную угрозу всю вылазку Ласси.