Рождение Колосса (СИ) - Старый Денис - Страница 4

Слушая гул голосов склонившихся над картами сановников, я вдруг поймал себя на мысли о географии власти. Управлять гигантской Империей отсюда, из Киева, было не сложнее, чем из Петербурга.

Дорога до старой столицы, Москвы, занимает дней десять в хорошем темпе — не такое уж огромное время. Зато отсюда, с берегов Днепра, я могу держать все новые, бурлящие южные земли под плотным, личным контролем. Я, конечно, не собирался бросать свой «Северный Амстердам» на Неве, он продолжит расти. Но мысли о рациональном распределении центров управления то и дело посещали мою голову.

— Последнее требование — отдать Константинополь, православный Царьград нам, — сказал я. Немая сцена. — И невозможно возможно, господа. И так… С Богом. Настало время показать султану, что в Северном Причерноморье появился новый, настоящий хозяин. Военный совет окончен. Всем приступить к своим делам. Послезавтра жду с отчетами о проделанной работе. Вы знаете, что вам делать.

Окрестности Хаджибея.

16 июня 1726 года.

Великий визирь Османской империи Невшехирли Дамат Ибрагим-паша не улыбался уже больше месяца.

А ведь весь Стамбул знал его как человека на редкость дружелюбного, обходительного, с вечно играющей на губах тонкой, всепонимающей полуулыбкой. По крайней мере, таким он казался.

Придворные шептались: чтобы так долго удерживать печать Великого визиря — должность, которая в Блистательной Порте была сродни разменной монете и порой меняла хозяев по три раза на дню, — нужно обладать разумом шайтана и сердцем, выкованным из дамасской стали.

Под бархатной перчаткой этого утонченного ценителя тюльпанов скрывалась мертвая хватка прожженного интригана. Но теперь эта хватка слабела. С потерей Крыма, с русскими успехами, все больше голосов раздавалось в пользу того, что нужно что-то менять.

Как это часто бывает: критиковать легче, чем предлагать что-то дельное. И те, кто высказывается, пусть пока что и шепотом, за перемены, — они не знали, что именно нужно изменить к лучшему.

— От поступей наших предков земля и ноги дрожали у наших врагов. Нужно вернуть это, — говорили все несогласные с политикой визиря и султана.

'Как? — постоянно мысленно спрашивал Невшехирли Дамат Ибрагим своих оппонентов.

Мысленно, так как начинать в голос дискутировать — это только сотрясать воздух и терять лицо. От него ведь именно этого и ждут.

Ибрагим-паша стоял на возвышении, обдуваемом сухим, колючим ветром, и смотрел сквозь пыльное марево на проходящее мимо воинство. Уже который день по выжженной земле, поднимая тучи удушливой серой пыли, непрерывным потоком текли войска.

Звенела сбруя, глухо били барабаны, ревели верблюды и мулы в обозах. Краски знамен резали глаз. Казалось, что идет несокрушимая сила, противопоставить которой никто ничего не может.

Но визирь, будучи искренним поклонником всего европейского и главным проводником султанских реформ, смотрел на эту пеструю, колоссальную орду с нарастающим ледяным ужасом. Он слишком хорошо понимал: в наступившем железном веке количество больше не означает качество. Средства поражения совершенствуются.

Его оппоненты опять бы сказали, что мастер-оружейник из Константинополя делает лучшие и красивейшие ружья, чем голландцы, или даже французы. И это было так. Но они не понимали, что голландцы, французы, иные европейцы, отказываются от укрошательств, ускоряют работу настолько, что пока турецкий мастер сделает одно ружье, голландская мануфактура сладить их сотню.

А еще недавно русские одержали ошеломляющую, ломающую все расчеты победу над Швецией. Возможно, сам султан и Великий визирь не поддались бы такой панике, если бы не увидели лица своих иностранных советников.

Французы были напуганы. Французы… те, которые откровенно считали, что только лишь они законодатели военного искусства. Да, оправданием было то, что русские силы возглавил Саксонский — бывший французский полковник… Так себе оправдание, о чем понимали все.

А еще напудренные, высокомерные физиономии французов— лица людей, считавших себя истинными кукловодами европейской политики, — теперь выражали ту же самую сковывающую тревогу, что грызла изнутри самого Ибрагим-пашу. Посол Франции, виконт д’Андрезель, всегда излучавший высокомерие Версаля, на последних аудиенциях выглядел бледным и дерганым.

— Не получится ли так, что русские разгромят и французов? И почему мы тогда должны доверять вашим тактикам и советам? — задавали ему вопросы, на которые виконт откровенно ничего не мог ответить, ну кроме только бравады, которой и у турок в избытке.

А ведь как всё начиналось! Когда в Топкапы поступила весть о том, что шведы, а за ними, по слухам, и Англия готовы объявить войну России, в рядах собирающейся турецкой армии царило бешеное воодушевление. Распаленные дервиши кричали на площадях, что настал час ударить в спину неверным. Казалось, русские просто не успеют выпутаться из одной войны, как получат сокрушительный удар с юга. В диванских кулуарах уже делили шкуру неубитого медведя: мечтали вернуть не только влияние над Крымом, но и отхватить всё Поднепровье с Волынью.

А теперь? Иллюзии развеялись, оставив после себя горький привкус песка на зубах. Русская военная машина не дрогнула, а лишь развернула свои жерла на юг.

— Великий господин идет!

Хриплый шепот вырвал визиря из мрачных мыслей. К нему, спотыкаясь о полы богатого халата, тяжело дыша и утирая потный лоб, спешил его личный помощник. Это был пухлый, неказистый, невысокого роста человек, которого многие по ошибке принимали за глупца. Но Ибрагим-паша знал цену людям: под этой смешной внешностью скрывалась настолько светлая и расчетливая голова, что ее аналитические таланты с лихвой окупали любое физическое уродство.

Визирь мгновенно подобрался. Мышцы лица привычно сложились в маску преданной, почтительной безмятежности. В Европе многие посольства ошибочно считали, что Империей де-факто управляет визирь, а султан лишь кивает в такт его словам. Возможно, доля правды в этом была. Но Ибрагим-паша никогда, ни единым жестом не позволял себе выглядеть неопрятно, неподготовленно или бросить косой взгляд на своего повелителя. Ахмед III не был величайшим правителем в истории Османов, но в его руках всё еще была сосредоточена абсолютная власть — власть рубить головы.

Султан приближался. Его окружала колоссальная свита. Впереди и по бокам мерно шагали гиганты-янычары из личной гвардии. Их лица, скрытые тенью высоких белых войлочных шапок, оставались непроницаемыми. Они взирали на всех вокруг, включая самого Великого визиря, как на мелких букашек, которых при желании можно раздавить одним ударом сапога.

В воздухе густо запахло мускусом, розовым маслом и тяжелым мужским потом.

Настроение Ахмеда III разительно контрастировало с тягостным напряжением его главного министра. Властелин полумира казался расслабленным, почти парящим над суровой реальностью военного лагеря.

— Мой верный друг, — мягко, почти мурлыча, обратился султан к Ибрагим-паше.

Уже одно это неформальное обращение, нарушающее строгий этикет, говорило визирю о многом. Очевидно, эту ночь Великий господин провел весьма бурно и остался безмерно доволен. Ибрагим-паша знал источник этого довольства: недавно в гарем доставили новых наложниц, захваченных на русских границах.

В этом крылась какая-то темная, извращенная психология правителя. Ахмед III словно мстил гигантской, пугающей России, мстил самому Петру Великому за все геополитические унижения, отыгрываясь на этих девушках. Их вырывали с русских и малороссийских земель с огромным трудом и кровью, через набеги крымчаков. Визирь знал, что последней фавориткой стала русинка — круглолицая, светловолосая девка из приграничной Верхней Молдавии.

Для султана не имело значения ее точное происхождение. В его глазах она была «русской». Он экспериментировал на ней, теша свои самые изощренные пороки, и искренне, физически наслаждался абсолютной, рабской покорностью представительницы той самой нации, которая сейчас грозила разорвать его Империю на куски. Унижая ее, он в своих фантазиях унижал северного царя.