Рождение Колосса (СИ) - Старый Денис - Страница 20

Ротмистр Чирков стоял навытяжку. Все офицеры в штабе замерли, глядя на главнокомандующего Южной армией и ожидая от него хоть какой-то реакции на этот шокирующий доклад.

Ласси тяжело сглотнул, прокашлялся, словно поперхнувшись собственной слюной, и, отведя взгляд, не слишком решительным, хриплым голосом процедил: — Продолжайте эту работу, ротмистр.

Он отдал этот приказ, потому что память его была острее личных принципов. Пётр Петрович хорошо помнил наставления государя. В личных письмах, которые российский император нередко слал своему командующему, четко и безжалостно проводилась одна мысль: на войне нет ничего важнее самой Победы и результата.

«Ты можешь лгать врагу, можешь опутывать его словесами, применять хоть черта лысого, но главное, чтобы была Победа. Чтобы та воля, которую я имею, всегда воплощалась в результат. И помни, Пётр: победителей не судят. А вот проигравших, даже если они проиграли по всем правилам благородного рыцарства, судить будут по всей строгости. И я, уж поверь, щадить не стану».

Эти слова государя всякий раз впивались в мозг фельдмаршала раскаленной иглой, заставляя забыть о политесе и действовать предельно жестко.

Следом начались другие доклады. Слово взял заместитель комиссара Стрельцова — Никита Федотович Резник. Будучи хитрым, изворотливым карьеристом, он рассудил, что пока прямого начальника нет рядом, наступило идеальное время, чтобы полебезить перед фельдмаршалом и приписать все успехи ведомства лично себе.

Собравшиеся штабные офицеры слушали его вполуха. Резник вещал таким густым, пафосным тоном — словно оду самому себе пел. Обычно с такими театральными завываниями рассказывают сказки на ярмарках. Ирония заключалась в том, что Резник говорил правду, но из-за его манеры никто в штабе ему банально не верил. Не верили ни в то, что горстке диверсантов удалось взорвать в Очакове гигантский склад с боеприпасами, ни в то, что агентура успешно распустила среди османов панические слухи о падении Константинополя. Тем более не верили в озвученные цифры турок, якобы перебитых в суматохе русскими стрелками под стенами очаковской крепости.

— А чего же ты, Никита Федотович, говоришь, что всего тысячу турок побили в тех делах с подрывом склада? — вдруг прервал его Ласси. Главнокомандующий говорил с легким ирландским акцентом, но интонации скопировал мастерски. — Ты уж докладывай мне, что десять тысяч неприятеля убито! Чего его, басурмана, на бумаге-то жалеть?

Штаб грохнул от хохота. Эту шутку, которую Ласси когда-то услышал лично от государя императора, фельдмаршал рассказывал своим подчиненным уже не в первый раз. Поначалу некоторым непонятливым офицерам приходилось даже объяснять ее смысл. Но теперь смеялись все и громко — исключительно потому, что нужно было польстить командующему.

Никита Федотович Резник осекся и посмотрел на смеющегося фельдмаршала с выражением глубочайшей обиды. Он выглядел как ребенок, которого несправедливо выпорол отец: мол, я же к вам со всей душой, с такими новостями, а вы меня при всем штабе на смех поднимаете!

— Довольно, — Ласси резко поднял ладонь, и смех мгновенно оборвался, сменившись звенящей тишиной. Лицо командующего снова стало каменным. — Итак, господа. Радоваться нам еще рано. Сперва турка нужно отбить. Вот к этому мы и будем готовиться. Приводите полки в боевую готовность. Через две седмицы начнем действовать по плану.

Война переходила в ту самую «острую фазу», когда вот-вот и все решится.

Киев.

3 июля 1726 года.

И всё-таки я был абсолютно прав, когда думал о том, что столица Российской империи находится именно там, где находится император. То есть — я.

Киев еще никогда не видел столь масштабного дипломатического и чиновничьего представительства. Из-за этого образовалась существенная проблема: где прикажете разместить не только моих министров и раздутые штаты ведомств, но еще и целую ораву иностранных послов?

К моему крайнему удивлению, французский посол в России, тот самый Жак де Кампредон, успевший съездить во Францию за новыми инструкциями, по возвращении направился уже не в прохладный Петербург, а прямиком сюда, в Киев. Здесь же объявился и посланник Священной Римской империи, блистательный полководец Евгений Савойский. Впрочем, он был здесь скорее проездом — ему надлежало возглавить австрийскую армию в начавшемся конфликте.

Само собой разумеется, наши драгоценные союзники не спешили по-настоящему вступать в эту войну. Они выжидали. Им нужно было, чтобы произошло хотя бы одно генеральное сражение, чтобы понять, на чьей стороне реальная сила, прежде чем делать окончательные ставки. Я их не торопил. Ничего, будет еще мяч и на нашей половине поля.

Я сидел в своем временно оборудованном кабинете в губернаторском доме и методично работал с бумагами. От Посошкова пришел очередной квартальный отчет. Правда, старик немного поспешил его составить, а личная приписка к документу меня и вовсе расстроила.

«Спешу, Ваше Величество, отчитаться перед Вами, ибо здоровьем стал совсем плох, и может так статься, что больше Вас и не увижу», — вновь перечитал я тоскливые строки Ивана Тихоновича.

Я со вздохом отложил свою диковинную шариковую ручку с золотым пером и идеально подогнанным серебряным шариком, снял очки и устало помассировал виски.

И всё же экономические вопросы Российской империи увлекали меня куда больше, чем война. Впрочем, любая война для меня — это, по сути, и есть концентрированная экономика. Даже эта кровавая заруба с Османской империей. Я твердо рассчитывал, что нам не придется останавливаться на полпути и заключать какой-то ущербный, промежуточный мирный договор, чтобы через пять-десять лет, скопив силы, начинать всё по новой. Эта война была для меня сугубо экономической, и решить проблему Юга требовалось раз и навсегда.

«Предварительные сношения с Венецианской республикой и с Испанией показывают, что они пока не готовы к серьезным торгово-экономическим отношениям. Вместе с тем, они уповают на то, что Россия сможет полноценно выйти в Средиземное море, и вот тогда уже, следует вплотную заниматься всеми этими вопросами», — я пробежался глазами по отрывку из аналитической записки Алексея Петровича Бестужева.

— Ты мне еще поуказывай, когда экономику выстраивать с Южной Европой! — пробормотал я. — Знаю, что спишь и видишь, когда с англичанами замиримся, да с датчанами. Жди… Бестужев.

Именно ему я поручил собрать воедино и проанализировать всю агентурную и дипломатическую информацию по Южной Европе. И не только Бестужева. Нужно было знать, как с одной стороны это направление русской политики станут ругать — Бестужев; или хвалить да нахваливать, как Посошков и Скорняков.

Пришло время обратить пристальное внимание не только на север Европейского континента, но и на южные рынки, оценивая перспективы нашей Империи.

— Не верят, гады, что мы сможем победить настолько убедительно, чтобы открыть Проливы и начать свободно торговать, — мрачно пробурчал я себе под нос.

Во всех аналитических записках, приходивших с юга Европы (и прежде всего из Испании), сквозила откровенная желчь. Тон их писем был таким, словно мы долгие годы были добрыми соседями, а теперь вдрызг рассорились из-за межи, вплоть до готовности объявить войну. Уж не знаю, из-за чего испанцы стали такими несговорчивыми. Может, дело в их фанатичной религии? Католичество там сильно как нигде, и эти гордецы воспринимают наше православие так, будто мы для них — сарацины или иудеи.

— Просрали свою империю, вот и злятся на чужие успехи, — жестко припечатал я, вслух подводя итог испанскому вопросу.

Однако в целом старик Посошков присылал вполне здравые выкладки. Цифры, с которыми я, пожалуй, был готов согласиться. Он утверждал: если мы прорубим «окно» еще и в Южную Европу, то сможем зарабатывать на морской торговле столько, что с лихвой покроем все астрономические расходы на противостояние с Османской империей. Даже если эта война приобретет затяжной, изматывающий характер.