Рождение Колосса (СИ) - Старый Денис - Страница 2

— Нам нужно уже сейчас, не взирая на войну, чтобы не было отговорок, начинать строительство. Уже многое подготовлено под это, — продолжал я Совет.

Действительно, кроме того, что уже полгода идут в Крым поезда из обозом в оружием, порохом, боеприпасами, мы доставляли сюда и строительные материалы. Мало того, два кирпичных завода уже работают и выдают кирпичи, собрано немало камня для строительства. А еще… мы сделали в печах, сложенных в городе Кашира, что под Тулой, цемент. Тут же и бетон.

Есть теперь у нас возможности для того, чтобы камень быстро скреплять, как и кирпич. И бетон, пусть он не может быть такого качества, как в будущем, но ведь вряд ли хуже, чем делали древние римляне. И он может стать и обязательно будет тем материалом, который позволит нам строить нужные укрепления, да и всевозможные здания, в два, в три раза быстрее.

Волынскому предстояло одновременно, в чистом поле, заложить сразу четыре новых города. Включая, разумеется, базу флота — Севастополь. Предстояло сровнять с землей еще даже не занятый нами турецкий Хаджибей и на его месте с нуля начать строить красавицу-Одессу.

И строить там не просто дома, а в первую очередь — портовую инфраструктуру: молы, склады, таможни. Потому что этот порт должен был — пусть не сразу, но лет через пять-семь — начать приносить Империи сумасшедшую торговую прибыль от экспорта зерна.

Как я рассчитывал, что не только зерном мы торговать будем, даже в условиях, что его у нас должно быть в достатке, благодаря развитию сельского хозяйства в Диком Поле. Русские пенька, канаты, парусина — все это можно продавать и Южной Европе. А металлы…

И все же отдельным пунктом в папке шло сельское хозяйство.

— Сколько стоит бутылка венгерского вина? А сколько французского? А если у нас свои вина будут недурными? — говорил я, проходясь по каждому из пунктов бизнес-плана развития Новороссии.

Вино в России пьют многие аристократы. Но оно у нас всё сплошь импортное: рейнское, венгерское, французское. За золото покупаем! А ведь мы могли бы делать свое, ничуть не хуже, если разобьем виноградники в Крыму.

Да и помимо винограда — почему в этой эпохе совершенно не развито промышленное выращивание той же черной смородины или вишни? Я искренне не понимал, почему здесь не существует нормальных, масштабных фруктовых садов. Но это уже в меньшей степени относится к региону. А вот в иной местности, да хоть бы и под Смоленском — пожалуйста. Ягоду только собрать, да качественные наливки и настойки делать. Еще и Европейцев пристрастим к своим винам. Нужно только делать их сладкими, как ликеры. Ну и молочные…

Я приказал Волынскому разбить на юге гигантские плантации — яблоневые, грушевые, вишневые. Все возможные. Целенаправленно, в промышленных масштабах собирать ягоду и фрукты. Куда это всё употребить — мы найдем: на наливки, на варенья для армии против цинги, на экспорт.

Конечно, пройдут годы, прежде чем эти саженцы станут плодоносить и давать первый урожай. Но главное, что маховик был запущен. Дело было положено. И Волынский, с его энергией и хваткой, был именно тем тараном, который пробьет для меня этот путь на Юг.

Само собой разумеется, одним из ключевых столпов будущей экономики Крыма должна была стать торговля шерстью и масштабное коневодство. По моим расчетам, со временем это должно с лихвой перекрыть всю ту кровавую сверхприбыль, которую крымские татары веками получали от работорговли.

И ведь это занятие нисколько не ущемляет их степные, кочевые души! Это вам не в земле ковыряться, не пшеницу сеять да огороды полоть. Коневодство и овцеводство — это то, чем не гнушались заниматься даже самые великие предки крымских татар, те самые монголы Чингисхана.

— Будут после и дополнения, и сам Артемий Петрович должен думать, в чем для России и для края может быть с этих земель. Но как все это начать ладить, если война? — говорил я.

Посмотрел на в последнее время изрядно осунувшегося Голицына. Министр военных дел сдал, не отнять. И скоро его ждет другое назначение, менее энергозатратное, почетная пенсия я бы сказал. Но пока что работать!

— Что же вы молчите, Михаил Михайлович? — ледяным тоном обратился я к всё ещё министру военных дел Голицыну.

Князь суетливо перебирал бумажки в своих руках, видимо, никак не находя начала доклада. Пауза неприлично затягивалась.

— Вы же знаете, что я люблю, когда мои министры держат все сведения в голове, а не только лишь показывают мне, что матушка с батюшкой научили их читать и знакомые литеры на бумаге находить, — наседал я на старика.

Некоторые из присутствующих за столом злорадно усмехнулись. Причем большая часть этих насмешливых улыбок даже не была спрятана.

Настал тот опасный момент, когда Михаила Михайловича Голицына перестали бояться. Его стало можно в открытую осуждать и вот так, почти в глаза, над ним насмехаться. Уж не знаю, просочилась ли в кулуары суть нашей недавней тяжелой беседы, или же опытные придворные, как стервятники, просто тонко почувствовали изменение моего отношения, но факт оставался фактом: Голицын стремительно превращался в «мальчика для битья».

А этого я допустить не мог. Не потому, что жалел его. Просто человек, который одним своим взглядом должен решать сложнейшие армейские вопросы и внушать трепет генералам, не имеет права быть посмешищем. Иначе посыплется вся дисциплина. Я решил не добивать его и резко сменил тему, переведя взгляд на канцлера.

— Андрей Иванович, — обратился я к Остерману. — Ты мне так и не доложил: что мой венценосный брат Август? Собирается ли прислать свои доблестные польские войска нам в помощь?

Теперь заулыбались все, включая и самого Голицына, который до этого сидел смурной и явно чувствовал, как его авторитет дал критическую течь.

Отношение к польской армии у нас при дворе было весьма своеобразным, порой нелогичным и полным противоречий. С одной стороны, в России до сих пор на подкорке сидел некий пиетет перед Польшей, как перед одной из цитаделей европейской культуры и былого гонора. Польская кавалерия все еще казалась показательной, хотя она уже устарела и явно же уступала другим конным в Европе. Тем же шведам, которых мы вот только что разбили.

К слову сказать, вестернизация России началась вовсе не с Петра Великого. Если посмотреть на двор его предшественника, царя Фёдора Алексеевича, то там вовсю уже носили европейское — а точнее, польское — платье. Польская мода и шляхетская культура очень плотно засели внутри русского дворянства еще с тех времен.

Она была во многом ближе и понятнее, чем немецкая или голландская. И сейчас, когда моё отношение к жесткому дресс-коду стало менее строгим, и люди начали одеваться в угоду скорее удобству, нежели принуждению, можно было с уверенностью сказать: угроза ползучей «полонизации» двора, если её не сдерживать, может встать в России в полный рост.

Чего греха таить, даже я в какой-то степени совмещал в крое одежды польские элементы с голландскими. Хотя в последнее время я всё же предпочитаю гражданскому платью военный мундир — то Преображенский, то Семеновский, а чаще даже строгий, предельно функциональный мундир полка Почетного караула.

Тут я уже внедрил погоны, понятные мне. И только собираемся переводить на такие формы отличия и другие войска. Удобные штаны, прямые, а не лосины какие, что нормальному мужику постоянно нужно кое-что поправлять. И смех и грех и трагедия, когда солдат или офицер отвлекается на личные мелочи, вместо того, чтобы концентрировать внимание не сражении.

— Польский король отряд пришлет, минхерц, — с тонкой усмешкой ответил Остерман.

Надо же, как гордо он меня назвал — «минхерц». А ведь другим сановникам подобная фамильярность уже давно категорически не позволялась. Это было своеобразным маркером, обозначением его статуса особо приближенной персоны.

С другой стороны — пусть называет. Лишь бы дело делал. Меньше будет думать о том, что в Петербурге остался, так сказать, «на хозяйстве», Алексей Петрович Бестужев — его конкурент за руководство правительством. И что именно он, Андрей Иванович, теперь де-факто главный по всей внешней политике из северной столицы.