Рождение Колосса (СИ) - Старый Денис - Страница 10

Демидов нахмурился. Его медвежья фигура нависла над сухощавым чиновником, но Татищев даже не моргнул.

— Я приехал за серебром, — тихо, но так, что слова прозвучали громче грохота молотов, сказал капитан.

Акинфий стиснул зубы так, что желваки вздулись под бородой. Серебро. Алтай. Колывано-Воскресенские рудники. Его тайная гордость и его проклятие. То, о чем как-то узнал император. И то, за что

— Я отдал в казну свою долю, — прорычал Демидов. — Тридцать пудов чистого серебра ушло в Петербург с последним обозом. Все по закону.

— Закон здесь — это слово императора, — отрезал Татищев.

— Ты, Василий Никитич, не позабыл, что это твой человек вороватым оказался? — усмехнулся Демидов.

Татищев так скрежетал зубами в своей злобе. Триумфальной проверки Демидова не случилось. Сам попался. Но сдаваться он не хотел, не того склада характера.

— А император знает, что руды на Алтае богаче, чем ты показываешь в ведомостях. У меня есть донесения от маркшейдеров. Твои люди скрывают истинную добычу. Ты плавишь серебро в тайных печах, Акинфий. Ты чеканишь свою монету?

— Брехня! — Демидов шагнул вперед, его огромный кулак сжался. — О том государю отписался. Пришлют когда иноземцев для выработки шахт, сразу начнем добывать. И не тебе о том судить. Сунул нос в то, что еще не енто… не это…

— Не инвентаризировано? — усмехнулся Татищев, подсказывая новое мудреное слово.

Демидов терял терпение. И такие вот усмешки он тут, в своем городе, никому не прощал. Одно движение, и этот напудренный столичный пес полетит вниз, на острые камни двора. И никто ничего не докажет. Сорвался в темноте. Бывает.

Татищев словно прочитал его мысли. Он усмехнулся, глядя прямо в налитые кровью глаза заводчика.

— Можешь меня убить. Но завтра сюда придут драгуны. Петр Алексеевич жив, здоров и весьма гневлив. Он готовится ударить по османам, а на Юге каждая пуля и каждый сухарь стоят серебра. Твоего серебра, Демидов. Государство дало тебе эти горы. Государство дало тебе крепостных. А сколько у тебя за последние только полгода прибыло иноземцев? Семь тысяч! А сколько шведов еще ожидается после победы над ними? Не мнее пятнадцати тысяч! И государство возьмет свое.

Акинфий тяжело задышал.

— Государство дало? — прошипел он, брызгая слюной. — Да мы с батюшкой покойным эти горы голыми руками рыли! Когда вы в столицах ассамблеи плясали, мы тут с башкирами насмерть резались! Я эти заводы из собственной крови и пота поднял! Я паровую машину построил, я пушки лью такие, что Европа завидует! И я же должен отдавать всё до копейки на ваши войны⁈

— Гордыня тебя обуяла, Акинфий Никитич. И не на наши войны. На государевы, — ледяным тоном поправил Татищев. — Ты путаешь свой карман с государственным. Твои машины — прекрасны. Твой ум — бесценен. Но ты — тягловый конь Империи, Акинфий Никитич. И не тебе решать, сколько возов тянуть.

Демидов отвернулся к парапету. Внизу, в адском пламени домен, плавилась руда. Он чувствовал себя точно так же. Расплавленным, зажатым в тиски, из которого выдавливают всё без остатка.

Альтернативы не было. Пока жив тот гигант с дергающейся щекой, что сидит в Петербурге (а теперь всё чаще в Киеве), никто на Руси не смеет сказать «мое». Есть только «государево».

Да и не против был такого порядка Демидов, тем более, что полезные новшества льются словно бы из рога изобилия. Не всегда и не совсем Акинфий был согласен, но вот эта паровая машина… Чудо. И железная дорога, вернее деревянные рельсы, покрытые медью, очень сильно облегчают работу. Скоро между двумя заводами проложат и будет ходить конка. Столько всего…

— Ты пойми, Акинфий Никитич, сие, дабы серебра больше ушло, нужно и тебе и мне. У меня есть цифирь, у тебя есть серебро, кое по царевому уговору ты себе оставляешь. Я бумаги по чину подпишем.

— Сколько нужно? — глухо, не оборачиваясь, спросил Демидов.

— Пятьдесят пудов серебра к первому числу. И удвоить выпуск двенадцатифунтовых пушек, — спокойно ответил Татищев. — Государь собирает армию на Юге. Говорят, персидский хан прислал клятву верности. Восток закипает. Нам нужен металл. Много металла.

Татищев развернулся и направился к лестнице. У самых ступеней он остановился.

— К слову, Акинфий Никитич… Мои люди нашли в тайге странную печь. Далековато от твоих основных заводов. Очень похожа на ту, где плавят драгоценный металл, а не медь. Я приказал ее сровнять с землей. Надеюсь, ты не в обиде? А коли бы она еще и пользованная была, то не взыщи. Заброшена. Это ты правильно сделал, что испужался. Но более… не нужно.

Демидов промолчал, до хруста в суставах вцепившись в чугунные перила.

Когда шаги Татищева стихли, Акинфий поднял глаза на кровавое зарево над своими заводами. Империя пожирала его труд, пережевывая его серебро в ядра и штыки. Но он был Демидовым.

«Я дам вам пушки. Я дам вам серебро, — мрачно подумал он, глядя на дымящую паровую машину. — Но я уйду еще глубже. На Алтай. Туда, куда не дотянется длинная рука Татищева. И там я построю такое, от чего содрогнется сам дьявол».

От автора:

Участники клуба реконструкции «Витязь» перенеслись в прошлое, в май 1941 года.

https://author.today/work/619118

Глава 5

Очаков

23 июня 1726 год

Город кипел. Пусть войска не вошли по большей части в Очаков, но все вокруг было заполнено воинами. При этом авангард уже достиг Перекопа и там начались работы по обустройству лагеря, как и оборонительных линий. Взять эту твердыню, которую русские усовершенствовали было невозможно.

И визирю пришлось применить всю свою власть, несмотря на ранение, все же он добился отмены штурма.

— Взять одним приступом Перекоп — это лишиться армии. Русские этого и ждут, наших безумных штурмов. Нужно все делать по уму, — говорил из последних сил, требовавшихся чтобы оставаться на ногах, визирь.

— Твое решение, — отмахнулся султан. — Но так войны не выигрывают.

Султану Ахмеду было неприятен этот разговор. Впрочем, и визирь Невшехирли Дамат Ибрагим-паша, тоже не получал удовольствия.

— Великий Повелитель… Мы проиграли эту войну. Нам нужно уйти за Дунай и крепко стать там, — Великий визирь говорил глухо, тяжело опираясь здоровой рукой о край инкрустированного столика.

Его левая рука висела на перевязи, и сквозь дорогие шелка бинта проступало темное, влажное пятно. Расстроен он был, впрочем, явно не из-за ноющей раны. Нужно вести войну умно, от обороны. Это уже понятно. И та тактика выжженной земли, которую русским почти удалось осуществить, не позволяет находится тут, вдали от линий снабжения, многочисленным войскам султана.

— Проиграли? Ты в себе ли? Вместо того чтобы сдаваться, как подлый трус, лучше бы взял себя в руки и начал действовать! — нервно отмахнулся Ахмед III. Султан то и дело поглядывал на расшитый золотом полог у входа в свой великолепнейший двухэтажный походный шатер, раскинутый посреди сухой таврической степи.

Он ждал. Ждал, когда появятся слуги и, склонившись до самой земли, доложат, что всё готово к отъезду Падишаха Османской империи обратно домой, за спасительные стены Константинополя. Предлогом для скорого бегства — даже для самого себя, чтобы хоть немного примириться с уязвленной гордостью, — служило то, что присутствие правителя требовалось не только здесь, у наскоро укрепленного Крымского Перекопа. В империи полыхали места и пожарче.

И речь шла отнюдь не о природном зное. Нынешнее лето выдалось на редкость прохладным, совсем не похожим на то привычное пекло, в котором османская армия чувствовала себя как рыба в воде. Словно сам Аллах отвернулся от правоверных и благоволил неверным, укрывая урусов от удушливой жары, посылая им спасительные дожди, туманы и прохладу.

Горячо было от нарастающего бунта в балканских вилайетах. Христиане взяли в руки оружие, называя это освободительной войной. И хотя пока резня не стала повсеместной, в ставку стекались такие кровавые сводки, что впору было реально задуматься о сворачивании кампании в Крыму. Нужно было высвободить костяк армии и срочно направить янычарские орты на усиление гарнизонов от Румелии до Мореи.