Как я съел ваши фаерболы 3 (СИ) - "Архимаг" - Страница 30

Администратор посмотрел на купюру, потом на Софью, потом снова на купюру. Купюра победила.

— Огурцова так Огурцова, — он заскрипел ручкой. — Третий этаж, номер триста два.

— Подождите, я в объявлении в интернете читала отзывы про третий этаж, — Софья прищурилась, вспоминая свою шпионскую подготовку. — Там писали, что окно заклинило, и на нём нет ручки.

— Всё верно. Это климат-контроль системы «анти-сквозняк», — с достоинством ответил администратор. — Плюс стопроцентная защита от воров-форточников. Мы бережём ваше здоровье и ваш кошелёк, девушка. Комплексно.

— А ещё писали, что на потолке в ванной огромное жёлтое пятно от протечки.

— Клевета. Это не протечка, — он поправил очки. — Это авторский дизайнерский концепт «Осенняя меланхолия тайги». Ручная работа, между прочим, второй такой в городе нет. В столице за подобный эко-минимализм в стиле ваби-саби бешеные деньги платят. А у нас включено в стоимость.

У этого парня на всё были готовые ответы.

— А кровать? — Софья уже почти наслаждалась этой дуэлью. — Говорят, пружины скрипят так, будто на них пытали пленных орков. Где-нибудь в Выборге.

— Это, — администратор поднял палец, — встроенная механическая сигнализация. Если ночью кто-то попытается прокрасться к вам в номер, половицы приведут в действие пружины, и вы проснётесь за секунду до контакта. Ни одна магическая сигналка такой надёжности не даёт. Руны сбоят, а пружина шестьдесят третьего года выпуска не подводила ещё никогда. И всё это, заметьте, за восемьсот рублей в сутки. Где ещё вы найдёте такой уровень заботы?

Софья молча смотрела на него. Девушка отчетливо осознала, что против гения провинциального маркетинга её жалкие сарказмы бессильны, как водяной пистолет против танка.

— Сдаюсь, — честно сказала она. — Давайте ключ от вашего пятизвёздочного бункера.

— Завтрак не включён, — администратор шлёпнул на стойку тяжеленный латунный ключ с деревянной биркой «302». — Но напротив, у проходной завода, с семи утра работает ларёк с пирожками. Берите с картошкой. С мясом не берите.

— Почему?

— Потому что я тут работаю двадцать лет, и я вам говорю: с мясом не берите.

Лестница на третий этаж была тёмной и пахла сыростью пополам с освежителем «Альпийские луга». Причём луга явно проигрывали сырости со счётом один-девять.

В коридоре, между дверьми номеров, висело настенное зеркало с трещиной наискосок. Софья мельком поймала своё отражение и вздрогнула: из зеркала на неё смотрело бледное привидение с растрёпанными волосами и разводами туши под глазами. Один потёк проходил ровно посередине лица, деля его на «до» и «после».

Очень символично. Спасибо, мироздание, намёк понят.

Она остановилась, перевела дыхание и осторожно положила ладонь на живот.

«Ничего, маленький, — подумала она. — Прорвёмся. Твоя мама, конечно, дура. Редкостная. Начиталась книжек, полезла в сказку, натворила дел, а сказка оказалась с зубами. Но тётя Диана обещала помочь, а она… она хорошая, хоть и кусается. А папа твой… — Софья сглотнула. — Папа просто злой, потому что устал. У него войны, Комитет, жёны эти его беременные ноют на весь дом… Он отойдёт. Он же не чудовище. То есть чудовище, конечно, но не в этом смысле. А в другом. Хорошем».

Номер 302 оказался ровно таким, каким обещал быть: односпальная кровать с легендарными пружинами, тумбочка с одной дверцей, телевизор-коробка эпохи, когда слово «плазма» означало исключительно физическое состояние вещества. Обои в мелкий ромбик. Батарея, выкрашенная серебрянкой в восемь слоёв.

И гул.

Стены гостиницы мелко, едва заметно вибрировали. Завод через дорогу работал круглосуточно, перемалывая свой рунный шлак, и его утробное гудение проникало сквозь бетон ровным шумом.

Первые минуты Софья прислушивалась с тревогой. Потом поймала себя на странном ощущении: гул… успокаивал. Как шум моря в ракушке. Как стиральная машина за стенкой в детстве, когда мама затевала стирку, а маленькая Соня засыпала под её урчание на диване. А папа в шутку называл ее Спящей Красавицей.

Натянутые до звона нервы начали медленно, миллиметр за миллиметром, расслабляться.

Душевая была крошечной. Софья заперла хлипкую задвижку, повернула ржавый кран. Труба крякнула, кашлянула, и из лейки пошла вода. Сначала решительно коричневая, как чай у прижимистой свекрови, потом мутная, и наконец, минуты через три потекла сносно тёплая и почти прозрачная.

Тесную ванную быстро затянуло влажным паром. Знаменитое пятно «Осенняя меланхолия тайги» на потолке в этом тумане и правда стало похоже на арт-объект.

Софья стянула с себя одежду, развесила её на трубе и повернулась к запотевшему зеркалу над раковиной. Протёрла его ладонью.

И замерла.

Внизу живота, под кожей, пульсировало едва заметное свечение. Серебристо-фиолетовое, глубинное, оно проступало тонкими прожилками, как подсветка под матовым стеклом, и билось в такт — но не её сердцу. Другому.

Маленькому, но уже очень сильному.

Мана Бездны перестраивала её тело прямо сейчас.

— Ох ты ж… — прошептала Софья, глядя на это сияние со смесью ужаса и странного, щемящего восторга. — Ты и правда светишься. Папина порода. Выпендрёжник.

Она вспомнила слова Ярослава про маяк в ночи, и восторг мгновенно скис.

Так. Работаем.

Она встала под тёплую воду, вымылась, а потом достала заветный холщовый мешочек.

Порошок Игорька пах мокрой лесной землёй после дождя, хвоей и чем-то ещё. Таким старым и древесным. Наверное, так пахла кора самого баобаба.

Софья зачерпнула щепоть и принялась аккуратно, круговыми движениями, натирать кожу. Руки, плечи, шею, грудь и особенно тщательно живот.

Эффект был мгновенным и почти пугающим.

Там, где порошок касался кожи, серебристо-фиолетовые прожилки вздрагивали. А потом тускнели и гасли, как гирлянда, которую выдернули из розетки. За пару минут свечение исчезло полностью. И вместе с ним, хотя Софья не могла этого учуять, из ванной комнаты улетучился запах Бездны. Тот самый, от которого сходили с ума руны Логова и Чёрный Желудок Альфы.

Теперь от неё пахло влажным лесным мхом. Скучно, зато безопасно. Для любого нюха и любого поискового заклинания Людмила Огурцова из номера 302 была никем. Просто усталой женщиной, которая слишком долго гуляла по лесу.

— Спасибо, Игорёк, — пробормотала Софья, завязывая мешочек. — С меня удобрения.

Она завернулась в жёсткое серое полотенце, которое на ощупь напоминало наждачку, доплелась до кровати и легла. Пружины издали свой фирменный сигнал тревоги — скрип на весь этаж, — и затихли.

За стеной ровно, убаюкивающе гудел завод. Дождь стучал в заклиненное окно с климат-контролем «анти-сквозняк». Где-то внизу администратор философски переворачивал страницу кроссворда.

«Завтра, — успела подумать Софья, проваливаясь. — Завтра всё как-нибудь… Диана же обещала…»

Усталость этого бесконечного дня, перевернувшего всю жизнь, накрыла её тяжёлым одеялом. Через минуту Софья уже спала. Глубоко, без сновидений, по-детски подложив ладонь под щёку.

Она не слышала, как в полуразрушенном складе через дорогу тихо щёлкнула рация. Не видела, как на крыше заводского цеха, в сизом дыму, неподвижно застыли две фигуры в маскировочных плащах КМН.

Слепая приманка заняла своё место на доске. Оставалось дождаться спасения… или зверя.

Ярослав

Ангар встретил нас разрухой и срачем. Дождь молотил по дырявой крыше, словно хотел пробить ее насквозь. Пахло сыростью, старым машинным маслом и химической гарью, которую щедро гнал сюда мана-завод.

Идеальный букет. Ни один нюх в мире не вычленит из этого коктейля живого человека, не говоря уже о засаде на пару десятков стволов.

Стволы, кстати, уже стояли в строю.

«Чистильщики». Элита КМН, охотники на аномалии. Матово-чёрная композитная броня глотала свет фонарей, визоры опущены, рунные карабины с подавителями прижаты к груди. Строй замер так ровно, что хоть линейку прикладывай.