Владетель (СИ) - Волков Тим - Страница 49

— Чует, — сказал он, оборачиваясь ко мне. — Зверьё чует. Или беду.

— Или просто замерзает, — ответил я, поднимаясь. В ногах заныло, но я старался не показывать. — Надо двигаться. Вьюга затягивается и будет всю ночь. А ночь нам тут не продежраться. Если останемся здесь — замёрзнем. Мы не сможем больше развести огонь, и через два часа нас просто не станет.

— Куда двигаться? — спросил Митька, оглядываясь. — Мы в лесу, дороги нет, метель.

— Будем идти по ветру, — сказал я, доставая из кармана компас.

Стрелка плясала, как сумасшедшая — то замирала, то крутилась. Магнитная буря, или просто близость железной руды. Я не знал. Но направление я запомнил. Ветер дул с севера, и я знал, что форт находится на юго-востоке. Значит, нам нужно было идти в ту сторону, где ветер дул в левый бок.

— Ветер в левый бок, — сказал я, пряча компас. — Будем держать его слева. Это значит, мы идём на юго-восток.

— А если ошибёмсь? — спросил Еремей.

— Если ошибёмся, — ответил я, — то либо выйдем к реке, либо к скалам. Но и то, и другое — лучше, чем замёрзнуть здесь.

Митька не стал спорить. Он начал собирать вещи — быстро, молча, почти не глядя. Еремей запряг лошадей, и я услышал, как он шепчет им что-то успокаивающее, как гладит их морды и спины.

Я сам проверил револьвер, сунул его за пояс. В кармане лежал нож, в сапоге — ещё один. Больше у нас ничего не было, кроме двух ружей и призрачной надежды.

— Готово, — сказал Митька, садясь на облучок. — Едем.

Договорились идти по очереди — двое пешком ведут лошадей, один в санях. Потом меняемся. Так кто-то один всегда будет отдохнувший, не даст замерзнуть остальным. Первым ехать в санях выбрали меня, хотя я и упирался.

— Так положено, — не терпящим возражений тоном произнес Митька. — Вы барин, вам и первому. А потому уж мы. Да и согреться не мешало бы. А что лучше всего согревает в мороз? Только труд.

Я сел в сани, натянул тулуп. Еремей вышел вперёд, с длинным шестом, принялся проверять дорогу, чтобы не провалиться в сугроб или яму. Лошади, подчиняясь привычке, тронулись с места, хотя они почти ничего не видели в метели.

Сани медленно поехали.

Метель выла, снег хлестал по лицам, и я чувствовал, как холод проникает сквозь одежду, как пальцы теряют чувствительность. Я сжимал рукоять револьвера, и это было единственным теплом, которое я ощущал.

Еремей шёл впереди, то и дело останавливаясь, щупая шестом снег. Иногда он проваливался по пояс, и Митька останавливал лошадей. Тогда Еремей выбирался, отряхивался и шёл дальше.

Мы продвигались очень медленно. Метр за метром, шаг за шагом.

— Сколько нам ещё идти? — спросил Митька, когда мы остановились в очередной раз.

— Должно быть, недалеко, — ответил я, пытаясь разглядеть хоть что-то в белой пелене. — Держи ветер слева.

— Держу, — ответил Митька, натягивая вожжи.

Мы снова тронулись.

Я сидел в санях, глядя на спины лошадей, на фигуру Еремея, которая то исчезала, то появлялась в снежной пелене. В голове крутились обрывки мыслей — о Елизавете, о форте, о том странном вое из леса. Но я отгонял их. Сейчас нужно было думать только о дороге.

«Главное — не останавливаться, — сказал я себе. — Главное — идти. Даже если кажется, что мы движемся на месте. Даже если кажется, что мы никогда не выйдем из этого снега».

Лошади шли с трудом. Сани скрипели, полозья увязали в снегу, и я чувствовал, как холод сжимает мои лёгкие, как дыхание становится всё более прерывистым.

А потом Еремей остановился.

Он стоял впереди, в снегу, и поднял руку.

— Что там? — крикнул я, пытаясь перекричать ветер.

— Дорога! — ответил он. — Я вижу следы саней!

Лошади прибавили шагу.

Мы выбрали на тракт, но радость была недолгой. Дорога, которую мы нашли, оказалась заметенной почти полностью. Лошади шли с трудом, проваливаясь в снег по брюхо. Ветер не утихал, и видимость по-прежнему оставалась почти нулевой.

— Вот ведь незадача какая! — выругался Еремей.

— Митя, моя очередь! — крикнул я. — Иди грейся.

— Барин, я и так согрелся! — улыбнулся тот. — Пока иду и шевелюсь — тепло.

— Тогда и я погреюсь, — ответил я, слезая.

Шевелить задубевшими ногами было очень сложно, но через некоторое время я вошёл в ритм и почувствовал, что и в самом деле так теплее. Мы прошли метров пятьсот, когда вдруг впереди, сквозь снежную пелену, я заметил желтоватый свет.

Сначала я подумал, что это галлюцинация. Что разум, уставший бороться с метелью, начал рисовать мне картины тепла и покоя. Я моргнул, тряхнул головой, но свет не исчез. Он был слабым, мерцающим — как огонёк керосиновой лампы. И он двигался. Медленно, неровно, но определённо приближался к нам.

— Митька, — сказал я, не отрывая взгляда от света. — Ты видишь?

— Вижу, — ответил он. — Там кто-то.

Свет приближался. Я сжал револьвер, но не вынимал его из-за пояса. Еремей остановился, поднял шест, приготовившись.

Из метели появился человек.

Невысокий, коренастый, закутанный в тяжёлый тулуп из оленьего меха. В одной руке он держал старый фонарь — жестяной, с закопчённым стеклом, внутри которого горел слабый огонёк. Другой рукой он опирался на длинную палку и шёл уверенно, несмотря на метель, будто давно привык к такой погоде.

— Свят, свят… — перекрестился Еремей.

Человек остановился в нескольких шагах от нас и поднял фонарь, осветив наши лица. На мгновение я увидел его — пожилого эвенка с лицом, изборождённым морщинами, с узкими тёмными глазами, которые смотрели на меня с каким-то спокойным, почти древним знанием. На голове у него была меховая шапка, из-под которой выбивались седые пряди.

«До чего на нашего Ивана похож», — подумал я, разглядывая незнакомца.

Эта схожесть с моим другом успокоила меня, мне вдруг подумалось, что он не сможет причинить нам вреда. Впрочем, всё равно нужно быть осторожным. Появление этого человека в такую погоду тут весьма странно.

— Заблудился, хозяин? — спросил эвенк на ломаном русском, с сильным акцентом. Голос его был низким и хриплым, будто он не говорил на этом языке много лет. — Я проведу. Я знаю тропу.

Я не ответил сразу. Внутри меня боролись два чувства — надежда и осторожность. Слишком внезапно он появился. Слишком уверенно шёл сквозь метель. И слишком спокойно смотрел на нас.

— Кто ты? — спросил я.

Он чуть улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз.

— Старик, — ответил он просто. — Охотник. Из стойбища, что за сопками. Увидел свет, подумал — может, помощь нужна.

— В такую метель ты увидел свет? — переспросил я. — За сколько вёрст?

Он не ответил. Вместо этого посмотрел на меня, потом на лошадей, которые вздрагивали, но уже не пытались вырваться, и покачал головой.

— Дорога заметена, — сказал он, кивая на тракт. — Дальше — не проехать. Надо через лес. Есть тропа, я знаю. Она выведет к твоим воротам.

— Откуда ты знаешь про ворота? — спросил Еремей, насторожившись. — Ты знаешь нас?

— Я знаю тайгу, — ответил эвенк, не обращая внимания на его тон. — В тайге все друг друга знают. А твои ворота — я мимо ходил. Давно. Ещё до снега.

Мы переглянулись. Митька шепнул так, чтобы услышал только я:

— Откуда он взялся в такую метель? Я не видел ни огня, ни следа. Он просто вышел из снега.

Я не ответил. Потому что не знал, что сказать.

Эвенк стоял перед нами, держа фонарь, и терпеливо ждал. И мороз, кажется, ему был совсем не помехой.

«Даже не дрожит», — отметил я, сам зуб на зуб не попадая от лютого холода.

— Ладно, — сказал я после паузы. — Веди. Но если что-то пойдёт не так…

— Я знаю, — ответил он, и в его голосе мне послышалось что-то похожее на усмешку. — Ружьё у тебя есть. Я видел.

Он развернулся и пошёл впереди саней, указывая дорогу палкой. Лошади, словно чувствуя уверенность, последовали за ним без понукания.

Мы ехали молча. Я смотрел на его спину, на то, как эвенк уверенно ведёт нас через сугробы, не останавливаясь и не раздумывая. Удивительно, но путник не сверялся с компасом и не искал ориентиры — он просто шёл, как будто знал каждое дерево, бугорок и ямки под снегом.