Владетель (СИ) - Волков Тим - Страница 22

К вечеру план был готов. Михаил аккуратно перерисовал его на чистый лист, обозначил размеры, проставил стрелки и пометки — где окна, где двери, где печи. Решников расписал внутреннее оснащение: койки, тумбочки, ширмы, шкафы для инструментов, стерилизатор (прообраз автоклава — медный бак с герметичной крышкой). Отдельно — аптека: стеллажи для банок, ящики для порошков, стол для фасовки.

После этого начали выбирать место для больницы. Мы обошли Форт вдоль и поперёк, прикидывая варианты.

Территория Форта делилась на три части: жилая (избы, кухня, баня), производственная (шлюзы, мастерские, склад), и оборонная (частокол, вышки, ворота). Лазарет не вписывался никуда. Слишком близко к производству — шум, пыль, запахи. В жилой зоне — тесно, не расшириться. В оборонной — опасно, при штурме первые попадут под удар.

Михаил настаивал на северной оконечности, за основной линией укреплений, но упирающейся в скальный выступ. Место было возвышенное, сухое, с естественной защитой с одной стороны. Я засомневался: далековато от жилья, больных тащить придётся через весь Форт. Потом подумал: а что, если отдельный вход? Своя калитка в частоколе? Тогда можно принимать больных прямо с улицы, не занося заразу в лагерь.

— А если нападение? — спросил Михаил. — Лазарет окажется за стеной?

— Нет, — я ткнул пальцем в схему. — Мы расширим частокол. Включим скалу в периметр. Получится выступ, эркер такой. С него удобно оборонять подступы с севера, а лазарет будет за двойной стеной. Безопасно и тихо.

Михаил задумался, поводил карандашом.

— Допустим. Но проблем с водоснабжением не будет? Рядом с лазаретом нужна чистая вода, много воды. Колодец бить глубоко, скала рядом.

— А мы проведём воду из ручья, — я показал на карте. — Видишь этот овражек? Он выше основного водозабора, вода там чистая, мы её не используем. Сделаем отвод, поставим фильтр из песка и угля — и пожалуйста. Михаил, это же ваша стихия. Гидротехника!

Инженер заулыбался, снимая очки и протирая стёкла.

— Вы меня заинтриговали, Александр Андреевич. Но давайте не будем спешить. Сначала фундамент, стены, крыша. Потом вода. Итак, утверждаем северную оконечность?

— Утверждаем.

Площадку расчистили за два дня. Корчевали пни, сняли дёрн, выравняли грунт. Место действительно оказалось удачным: высокое (никакие паводки не страшны), сухое (грунтовые воды глубоко), продуваемое (летом не будет духоты, а зимой ветра не страшны — с севера скала прикрывает). Плюс — близость к частоколу упрощала оборону: в случае осады лазарет превращался в укреплённый редут.

Строительство началось на рассвете. Едва первые лучи солнца коснулись верхушек кедров, как лес проснулся от знакомого, но уже ставшего привычным звука: топоры вгрызлись в дерево, пилы завизжали, заругались мужики. Форт Громов превращался в большую стройку.

Место для лазарета расчистили ещё накануне. Теперь предстояло самое главное — заложить фундамент. Михаил, как главный инженер, лично разметил колышками периметр, сверяясь с чертежом.

— Копай здесь! — скомандовал он, указывая на отмеченные бечёвкой линии. — Глубина — аршин! Ширина — полтора! Если глина пойдёт — не бойтесь, тем лучше!

Мужики, отобранные Ли Вэем и Степаном, принялись работать слаженно, без лишней болтовни. Китайцы копали с методичным, почти медитативным спокойствием, старатели — с надрывом и шутками. Но продвигались быстро. Земля летела в стороны, обнажая плотный, глинистый грунт, идеально подходящий для основы.

— Глина — хорошо, — одобрительно крякнул Степан, спрыгнув в котлован и приминая ногой дно. — Это значит, что не плывун и не болото. Простоит век.

— Нам бы на зимовку хватило, — поправил я. — А там видно будет.

— Хватит. Точно хватит! И не на одну!

Решников, как главное заинтересованное лицо и заказчик больницы, приходил на стройку каждый час. Смотрел, как продвигаются дела, советовал, спорил с Михаилом о планировке. То ему казалось, что окна в операционной слишком малы, то — что палаты тесны. Инженер терпеливо объяснял, что в проекте заложены все нормы, что больше — не значит лучше, и что, в конце концов, у них есть только то, что есть.

— Илья Фомич, — я успокоил доктора, когда его разногласия с инженером перешли в крик. — Давайте сначала стены поднимем, а потом уже будем переставлять койки. Договорились?

— Договорились, — вздохнул Решников и ушел в лазарет-избу, долечивать Артамона и других больных.

К концу первой недели фундамент был готов. Михаил осмотрел его, остался доволен. На следующий день начали поднимать стены. Работа спорилась: плотники, сколоченные в бригады, от зари до зари тесали брёвна, укладывали их в венцы, конопатили мхом. К вечеру пятого дня от фундамента поднялась на полтора аршина.

Вскоре прибыл пароход из Благовещенска. Доски, гвозди, скобы, линолеум (да, Кунст таки нашёл этот диковинный материал!), ящики с медикаментами и инструментами, книги по медицине и уходу за больными. Решников, увидев ящики, чуть не заплакал от радости.

— Ну вот, — я хлопнул доктора по плечу. — Теперь есть чем резать и чем перевязывать. Готовьтесь к операциям.

— Готов, — кивнул Илья Фомич и потащил ящики в лазарет-избу, где уже было определено место для аптеки и операционной. — Всегда готов!

И словно дождавшись, когда в новой больнице появится нормальная операционная и чистые инструменты, тяжело заболел Степан.

Это случилось на третий день после того, как мы закончили со строительством. Степан с утра вышел на работу, как всегда хмурый и деловой, покрикивал на мужиков, проверял шлюзы. А к обеду его лицо стало серым, он схватился за живот и осел прямо на песок.

Меня позвал обеспокоенный Федот.

— Что случилось? — спросил я, подходя ближе.

— Не знаем, барин, — ответил Федот, вытирая лицо рукавом. — После обеда за живот схватился. Думали — отлежится. А он как застонет, как застонет…

— Барин… — прохрипел Степан. — Печёт… Внутри печёт, будто угли проглотил.

Мы отнесли его в больницу.

— Что у вас? — спросил Решников, подходя к носилкам. — Кладите на койку. Вон ту, у окна, там светлее.

Степана переложили. Он охнул, когда его тронули за бок, и прикрыл глаза.

— Боль в животе, — сказал я. — Сильная. Началась после обеда.

Решников кивнул, жестом попросил всех выйти. Остались только я, Михаил (который подоспел на шум) и сам доктор.

— Сейчас, голубчик, посмотрим, — деловито сказал Решников, склоняясь над Степаном. Голос его был спокойным, даже ласковым — совсем не тот жёсткий тон, которым он отчитывал мужиков за антисанитарию.

Он начал осмотр. Сначала пощупал пульс — большая рука Степана лежала поверх одеяла, и доктор придержал её, считая удары. Потом велел раздеться до пояса. Степан, морщась, подчинился.

— Где болит? Здесь? — Решников надавил на правый бок, чуть выше паха.

Степан взвыл, дёрнулся.

— Там! Там и болит! Печёт, будто ножом режут!

— А здесь? — доктор перенёс руку чуть выше, под рёбра.

— Меньше. Терпимо.

Решников выпрямился, задумался. Потом попросил Михаила принести стетоскоп — тот самый, новый, только что выписанный из города.

— Послушаем, — сказал доктор, приложив раструб к животу Степана в разных местах. Тот затаил дыхание, и в избе стало тихо.

— Ну? — осторожно спросил я после паузы.

— Кишечные шумы есть, но слабые, — пробормотал Решников. — В правой подвздошной области — почти никаких. Приглушены.

Он отложил стетоскоп и попросил Михаила принести стакан воды. Степан выпил с трудом.

— А теперь покашляй, — велел Решников.

Степан кашлянул и застонал — боль в боку стала острее.

— Симптом Щёткина-Блюмберга положительный, — пробормотал доктор, почти не обращаясь к нам. — При отрывистом надавливании и резком прекращении боль усиливается. Это говорит о перитоните.

— Вот так сразу? — удивился я.

— Сразу, — кивнул Решников. — Но у нас есть ещё несколько тестов. В старых книгах описывают.