"Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ) - Бердетт Джон - Страница 529

Открытое хвостохранилище[196] напоминает рваную рану больше мили длиной и тысячу с лишним футов глубиной, заполненную ярко-голубой хлоридной водой. Энди яма кажется огромным внимательным глазом, глядящим на нее из пропасти.

Наблюдает, оценивает, выжидает.

Когда шахту закрыли, а почти всю землю и оборудование перепродали, здесь обосновалась компания, занимающаяся солнечной энергией, и установила по краям раскопа фотоэлектрические панели – двадцать одну тысячу. Их прекрасно видно из небольшого трейлера Энди и Руби, и, хотя темные щиты притягивают свет, а не отражают, Энди нравится фантазировать, как она по блестящему черному экрану следит за проходящим по небу солнцем.

Только вот панели не отгоняют дождь: даже в сухой Сонорской пустыне порой случаются сильные бури. Поэтому Энди карабином прицепила к поясу ярко-желтый детектор «Страйк Алерт», предупреждающий о скорой грозе, и купила другой, покрупнее, чтобы держать в трейлере. Впрочем, ее успокаивает мысль, что солнечная энергия и тепло хранятся совсем близко и надежно и их будто можно ухватить рукой. Все равно что сжимать в кулаке дневной свет или лето.

Энди смотрит на телефоне время: Белла уже заждалась. После поездки в город идти к ней – это целое приключение, долгое, тяжелое и неприятное для обеих. Но Белла терпит ради печенья «Бискофф», которое Энди привезла в сумке-холодильнике на заднем сиденье.

А Энди терпит, потому что больше никому не доверяет приглядывать за Руби.

Энди снова смотрит на экран мобильного, а затем – на треснутые часы на приборной панели, настроенные на центральное время. Что телефон-однодневка, что бортовой компьютер показывают разные цифры, неправильные, и разница составляет больше часа. Однако Энди давно привыкла быстро прикидывать все в уме. Она простояла на парковке добрых двадцать минут – до первого трейлера из Нью-Корнелии еще столько же, но на дороге пока никого.

Вокруг пустыня с низкорослыми кустарниками и кактусами, поэтому обзор открывается отличный.

Кондиционер в стареньком «Форде Ф–150» отказал еще в прошлом году, и стекла пришлось опустить; в салон едва уловимо задувает сквозняк. Хотя толку от слабого ветерка мало, Энди все равно довольна. Она привыкла к местной жаре, даже по-своему любит и ее, и природу – идеально чистое голубое небо, которое время от времени перерезает кружащий стервятник. В Ахо за год выпадает около восьми дюймов дождя, а остальные триста дней светит солнце. Летом столбик термометра поднимается выше сотни по Фаренгейту[197], и стоит такой жестокий зной, что выжигает из воздуха всякую влагу, превращает капли пота в соль и иссушает слезы еще до того, как они выкатятся из глаз.

Все вокруг раскаляется так, словно твои легкие и сердце сдавливает огромная огненная лапища.

Уэйлен любит мрачно шутить, что в духовке тоже сухой жар, но туда никто не переселяется. Жаловаться-то Уэйлен жалуется, однако никуда не переезжает. Белла и Стивен, Эрвин и Лия – тоже. И все остальные. Включая Энди. В основном в Нью-Корнелию приезжают те, кому больше некуда податься.

Энди поигрывает висящим на шее кулоном – неровным перламутровым камнем, в глубине которого поблескивает зеленоватая искра.

Она и сама понимает, что невозможно спастись от всех гроз, укрыться от любого облачка. Но пытается – даже сбежала на край света, в самое захолустье, – и ей вроде бы удалось.

С облегчением убедившись, что на дороге никого нет, Энди убирает с колен под сиденье тяжелый заряженный «смит-вессон» и направляется домой.

Глава 2

Из брезента, пергаментной бумаги и трех пятигалонных ведер (в двух была жесткая вода и еще в одном – перекись) Белла соорудила что-то вроде летнего душа. На деревяшке от старого икеевского комода лежит мыло из рапсового масла, почти закончившийся дезодорант без алюминия и стопка старой одежды Беллы.

Она боится отдушек (и много чего еще), да и вообще запахов от одежды и даже кожи, не любит ароматизированные шампуни, гели и лосьоны. Все то, чем Энди последние месяцы не пользуется и о чем даже не думает. Ей не страшно раздеться догола, оставив только кулон на шее – с ним она не расстается, – и она спокойно снимает одну вещь за другой, обнажая многострадальное тело перед палящим пустынным солнцем и жаром. Пялиться на нее особо некому.

Энди перестала ненавидеть собственное тело. Она больше не корит себя за раны – и физические, и эмоциональные, которые до сих пор не прошли, не ругает за ощущение пустоты и за напряжение, как у натянутой гитарной струны, чертовой стальной проволоки. Теперь кожа Энди покрыта бронзовым, почти темно-красным загаром.

По возвращении из города Энди нужно лишь пройти по требованию Беллы процедуру обеззараживания. Подруга поставила самой себе диагноз: неврастения, слабонервность и непринятие новизны. Вдобавок у Беллы еще и аллергия на все и всех, кроме любимой Нью-Корнелии и пустыни.

И, пожалуй, кроме печенья «Бискофф» – горько-сладкого напоминания о давно ушедшем или просто вкуса той жизни, которую Белла вела до побега сюда.

Она мало говорит, как жила до Нью-Корнелии, и возможно, ее и зовут как-то по-другому. Но Белла красивая, даже очень, и с этим никто бы не поспорил: у нее пронзительные зеленые глаза и пушистые, растрепанные на ветру седые волосы.

Если у Энди загар бронзовый, то у Беллы – золотистый. Годы, проведенные среди солнца и песка, очистили ее от шелухи, обнажив самое важное, настоящее, без привкуса наигранного и искусственного. Кем бы она ни была до Нью-Корнелии, той девушки уже нет – остались лишь зеленые глаза, некрашеные серебряные волосы и теплый хриплый смех.

Она насквозь больная, иногда по утрам настолько бледная, что кажется почти прозрачной, настолько слабая, что не может встать – и такое повторяется все чаще, но при этом обладает поистине звериным чутьем. Белла говорит, что до сих пор улавливает запах дыма от старой заброшенной шахты, предсказывает далекий дождь в пустыне, который прольется через два дня, и слышит жужжание приборов Уэйлена, например проклятой электрической зубной щетки, аж за две мили.

Энди плевать и на прошлое Беллы, и на ее чудачества. Та может сколько угодно бояться мира, простирающегося за пределами Нью-Корнелии, – мира современных удобств и комфорта, огней и электричества, пластика и металла, глютена и глутамата натрия, врачей, диагнозов, больниц, – но с Руби она терпеливая, добрая и ласковая и готова сидеть с ней, пока Энди ездит в город.

Энди ей сочувствует. В конце концов, Белла не так уж и неправа. Мир – действительно дьявольски опасное место.

Энди заканчивает «обеззараживание» и проверяет, хорошо ли обработала перекисью набитую печеньем сумку-холодильник. Надевает вещи Беллы: старую футболку, которая настолько вытерлась, что просвечивала, словно дымка, и непонятно, как вообще держалась. Приехав в Нью-Корнелию, Энди бы в нее не влезла, но теперь футболка пузырилась на легком ветерке, как парус, и грозила унести Энди ввысь.

Надо же, хотим мы того или нет, это место нас меняет.

Она берет печенье и идет к крыльцу, где ее ждут Белла и Руби.

Если Белла понятная и прозрачная, как стекло, то семилетняя Руби – матрешка, в которой живет бесчисленное множество маленьких сказочных принцесс, причудливых, разрисованных, покрытых глазурью, – одна загадочнее и непостижимее другой.

Стоит тебе обрадоваться, что разгадал ее, как на дне бледно-голубых глаз появляется новый образ.

Энди обожает свою малышку, но совсем не понимает ее. Вот нисколечко. Более непохожих внешне и по характеру людей невозможно представить. Энди списывает некоторые, вернее, почти все различия на кочевой образ жизни, который выбрала для себя и навязала дочке, и на собственные страхи и неудачи. Однако на самом деле Руби всегда была и, наверное, останется загадкой. Пазлом, в котором одновременно и слишком много, и слишком мало деталей.