"Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ) - Бердетт Джон - Страница 523

– Сними, – шепчет она мне на ухо, прихватывая его зубами. – Когда ты в перчатках, мне кажется, что это не твои руки.

– Тогда сделай так, чтобы тебе так не казалось. – Я веду пальцами по внутренней стороне бедра и с легкостью проникаю внутрь, не дав ей договорить. Какая же ты порочная и испорченная. И как собой довольна. – Иначе, дорогая, мне придется сломать твои.

От таких простых прикосновений, от медленных и терпеливых движений девчонка дрожит всем телом. Скулит, утыкаясь носом в мои длинные волосы, и двигает бедрами навстречу моей руке. Даже не сдерживается, демонстрируя все свои желания разом.

А мне совсем не нравится ее мысль о других: инструмент, побывавший в чужих руках, уже не сможет творить так же, как и раньше. Картина, написанная другим художником, уже не будет обладать тем же шармом.

Хочется сделать ей больно, довести до нездорового блаженства, но вместо этого я вновь заглядываю в ее глаза. Она может говорить что угодно, прикрываться любыми словами, но восхитительный взгляд всегда выдает ее с потрохами.

Даже если руки на самом деле окажутся чужими, она никогда не сможет представить кого-то, кроме меня. Рейнард был недалек от истины, когда утверждал, будто у меня не поднялась рука ее убить, ведь похожее тянется к похожему. И под моим чутким руководством девчонка распустилась по-настоящему прекрасным цветком.

Перчатки намокают слишком быстро. Уверен, нас обоих встретят в аду с распростертыми объятиями, когда завеса нашего представления наконец опустится.

– Если тебя так ведет от чужих рук, то одним переломом дело не ограничится. – Я всего лишь играю с ней, но в ее глазах мгновенно отражается готовность протянуть мне обе руки. Это заводит.

– Сломай меня целиком, Мастер, – хрипит она, почти касается моих губ своими и тянется к молнии на брюках. – Пожа-алуйста…

Сегодня я не собираюсь исполнять ее желания. Ей хочется стать моей жертвой – и это я знаю наверняка, – утонуть в океане боли и превратиться в настоящую картину. Когда-нибудь мы дойдем и до этого, но сейчас я снимаю и отбрасываю в сторону перчатки, чтобы познакомить девчонку совсем с другими ощущениями.

– Такую привилегию нужно заслужить, дорогая, – произношу я прямо ей в губы. – А ты сегодня совсем не стараешься.

Она явно хочет возразить и уже приоткрывает рот, когда я затыкаю ее грубым требовательным поцелуем. Крепко стискиваю ладонями бедра и сам направляю член внутрь, задавая нужный темп. На четыре счета, до смешного медленный и тягучий, почти мучительный.

Стонами девчонка разрывает поцелуй сразу же. Пытается возражать и вырываться из цепкой хватки, но у нее не хватает сил – ни физических, ни моральных. Зрачки расширяются, вытесняя радужку подобно тому, как желание вытесняет все остальные эмоции. Ей давно уже не нужны никакие стимуляторы: рядом со мной она сходит с ума и без них, теряет контроль, которым и без того похвастаться не может.

Впервые я позволяю ей смотреть мне в глаза, когда мы занимаемся любовью. Позволяю вглядываться в отражающиеся в них эмоции и видеть, как искажаются от удовольствия черты лица.

Терпеть становится невыносимо, хочется сорваться и ускориться, сжечь ее дотла парой коротких движений, но я не сбиваюсь с ритма. Желая получить больше, девчонка нетерпеливо бьется в моих руках и не оставляет попыток ускориться.

Наивная.

– Ма-астер, – хнычет она, хотя слетевший с ее губ титул все равно напоминает стон.

Мне хочется усмехнуться в ответ, но из горла вырывается лишь утробный рык. Терпение. Терпение. Терпение.

– Попробуй еще раз, – мое дыхание сбивается, – дорогая.

– Чтоб тебя… – На этот раз в ее стоне с трудом можно разобрать слова. – Мастер.

Вслед за дыханием сбивается и ритм. Я отпускаю контроль и позволяю девчонке пуститься во все тяжкие: движения ее бедер мгновенно становятся частыми и сбивчивыми, словно она торопится получить все и сразу. Запускает обе руки в мои волосы, путает их, до боли стискивает пальцами и кусает мои губы в попытках поцеловать.

Только наши поцелуи не длятся дольше нескольких секунд – дыхание не позволяет.

Единственный мой короткий стон совпадает с волной накатившим оргазмом. На бледных, исполосованных шрамами бедрах девчонки красуются синяки от крепкой хватки, а ее губы кровоточат от болезненных частых укусов. Потянувшись пальцами к собственным, я медленно стираю с них кровь – ее кровь.

– Почему совсем без боли, Мастер? – Она утыкается мне в плечо, тяжело дыша, и едва-едва складывает буквы в слова. – Мне нравится, когда ты делаешь мне больно.

– Учись наслаждаться не только тем, к чему привыкла. Можешь считать сегодняшний урок подарком. – И я почти не вру, когда говорю об этом. – За твою самую яркую картину.

– Он не заслуживает называться картиной. – В ее голосе слышится мрачное удовлетворение, и вовсе не физической разрядкой. – Он просто набросок.

У нее забавные термины. Мне не пришло бы в голову назвать наброском ни одну из своих работ, за исключением тех, какие я писал когда-то на бумаге. На губах вновь проступает ухмылка, и теперь согнать ее с лица будет очень и очень сложно.

– Если твой отец – всего лишь набросок, то чего ты хочешь на самом деле?

– Я хочу стать твоим шедевром, Мастер.

Мой взгляд на нее цепкий и продолжительный. Не сомневаюсь, что именно этого ей хочется больше всего на свете – это мое собственное желание, вложенное в ее голову и взращенное там, подобно удивительному цветку. Желание красивое. Удивительное.

Я исполню его, когда придет время. Ей уже не вырваться из моей смертельно крепкой хватки, даже если когда-нибудь захочется.

Но я знаю, что не захочется. Мой дорогой инструмент – Аманда – давно стала частью меня.

Аманда

01/2019

We can’t turn back

We can’t go back

The past is black

Night Club – Gone

Когда меня вызывают на опознание тела отца, я умышленно надеваю траур. Платье удивительно простое: сегодня нет ни кружева, ни аксессуаров, воротник прикрывает кожаный ошейник, а под рукавами не видно синяков и оставленных ногтями царапин. Длинные волосы перетянуты черной лентой, а место массивных туфель на высоком устойчивом каблуке сегодня занимают лодочки. Я выгляжу почти невинно. Почти.

Тело Рейнарда Гласса обнаружили в лесополосе неподалеку от Лос-Анджелеса через несколько дней после его исчезновения. Кожа к тому моменту уже пошла трупными пятнами, а пустые ногтевые ложа потемнели, покрылись некрасивыми корками. По словам офицеров полиции, у него недоставало нескольких зубов, а сердце так и не нашли: грудная клетка была вскрыта точно так же, как и у многих других жертв, но внутри находился лишь пышный букет паучьих лилий. Они сказали, что сердце могли утащить животные.

Но я знаю, что его сердце навсегда осталось в недрах заброшенной станции метро. Отец, в отличие от многих других, оказался недостоин стать прекрасным цветком.

Стоя в холодном помещении морга, я смотрю на его прикрытые глаза и пересчитываю не спрятанные под простынью порезы и ссадины. Помню, что оставила их не меньше сорока четырех: считала специально, потому что не могла остановиться. Не могла забыть. Его когда-то идеальное лицо, омраченное лишь выражением крайнего самодовольства, сейчас напоминает восковую маску. Припухшее, потемневшее и изуродованное десятками игл, какие я загоняла ему под кожу.

Мне дорогого стоит не расплыться в улыбке. Хочется смеяться, стоя над бездыханным телом отца, и возводить руки к небу: он все-таки оказался слабее! Проиграл так позорно, не в силах осуществить ни единого своего плана. Уверенный в себе, склонный не замечать ничего, кроме себя самого, мистер Гласс.

– Аманда, если тебе тяжело, не заставляй себя, – мягко, с явным сочувствием говорит приехавший вместе со мной Джерард Блейк и кладет ладонь мне на плечо. Ненавижу, когда меня касаются другие люди, но терплю: сегодняшний образ требует жертв. – Сначала потерять мать, а теперь еще и отца… А я ведь говорил Рейнарду, что вам нужно поговорить и помириться наконец.