"Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ) - Бердетт Джон - Страница 521

С такими, как я, не происходит подобных казусов.

Паника накрывает с головой. Хотя конечности слушаются с трудом, я брожу по явно подвальному помещению, пытаясь освободить руки, и несколько раз останавливаюсь около единственной двери. Музыки оттуда больше не слышно, зато можно различить шаги: звонкие, словно кто-то ходит на каблуках, и глухие, тяжелые. В голове проскальзывает безумная идея: ворваться туда и сбить преступников – или все-таки преступника? – с толку, застать врасплох и попытаться бежать. Но куда? Понятия не имею, найду ли я выход за этой металлической дверью.

В душе селится отчаяние.

Но я же достаточно богат, чтобы просто откупиться. У меня получится: все в этом мире можно купить, в том числе и собственную жизнь. А если денег не хватит, то я обладаю должным влиянием, чтобы обеспечить похитившей меня твари не только безбедную, но и спокойную жизнь.

Деньги решают все. Я почти успокаиваюсь, пусть это и напускное, и прислоняюсь спиной к ближайшей пыльной стене, когда дверь наконец открывается.

– И как тебе в студии, отец? – Аманда широко улыбается. В ее глазах нет и тени страха или беспокойства.

Сейчас она очень напоминает саму себя лет в семнадцать: всему виной длинная мешковатая толстовка и видавшие виды джинсы, заправленные в тяжелые ботинки. Одна лишь улыбка кричит, что Аманда тогда и Аманда сейчас – совершенно разные люди.

Удивительно, как я не замечал этого раньше. Но если это всего лишь дочь, то бояться нечего. Она ни на что не способна, даже если и связана со всеми этими убийствами. За ними должен стоять Хемлок – впрочем, теперь-то я понимаю: правильнее называть его Роудс.

Сама мысль о том, что Аманда бросилась в объятия убийцы матери и превратилась в его подстилку, вызывает отвращение. Я презрительно кривлю губы. Сумасшедшая извращенная девка.

– Что ты здесь делаешь, Аманда? – Голос звучит строго, словно я собираюсь отчитать ее за дурное поведение. Пожалуй, это последняя попытка найти в ней что-то хорошее. Может быть, я все-таки ошибся.

– Ты не можешь быть таким идиотом. – Она вышагивает вокруг, постукивая подошвами ботинок по каменному полу. В ее ладонях блестит нож. – Уверена, что ты все понимаешь. Это студия, я здесь творю. И сегодня холстом должен стать ты. Тебе нравится идея?

От ее смеха мороз по коже. Самозабвенный, громкий и эхом отражающийся от стен и потолка, он почти оглушает. Надежда, что еще теплилась где-то глубоко в душе, угасает окончательно. Моя дочь безнадежна.

Нет. Это чудовище – монстр – не может быть моей дочерью.

– Я не вижу рядом твоего хозяина, так что можешь не запугивать меня почем зря. Никогда не поверю, что у тебя хватит сил что-то со мной сделать.

Аманда замирает на месте и смотрит на меня, вскинув брови. Я слышу теперь уже тихие смешки и не понимаю, отчего она продолжает улыбаться. Словно ее веселит сложившаяся ситуация. Неужели она не понимает, что я сильнее и справлюсь с ней, даже связанный?

– Ты не достоин руки Мастера, – спокойно говорит она. – Только моей.

Для такой, как она, многовато чести. Я бросаюсь вперед и пытаюсь сбить дочь с ног, но она уходит от удара легким, почти танцевальным шагом. Или это я сам двигаюсь медленно и неуклюже? Тело до сих пор слушается через раз, отзывается ноющей болью. Черт побери.

– Нельзя же быть таким самоуверенным ублюдком. – Голос Аманды звучит иначе: холодно, с явной злостью. Она подходит ко мне со спины и, не церемонясь, загоняет лезвие ножа в правое плечо. Боль оглушает. – Ты у меня в гостях все-таки. Тебе никогда не хватало времени на игры со мной в детстве, отец, и мне хочется наверстать упущенное, так что веди себя прилично, пока мне не надоело с тобой играть.

Инстинктивно я стараюсь схватиться за кровоточащую рану, но не могу. Скулю от боли, стоит только почувствовать, как Аманда рывком вырывает нож обратно, и падаю на колени – точно так же, как в своем жутком сне.

Пусть все это тоже окажется сном.

– Я хочу, чтобы ты почувствовал все, что приходилось чувствовать мне. – Она наклоняется ко мне, берет за подбородок и заставляет посмотреть ей в глаза. Блестящие глаза настоящего безумца. – Твое безразличие, твою ненависть и твое отвращение – я превращу все это в боль. Заставлю тебя почувствовать себя самым бесполезным, отвратительным существом на планете. Ты этого заслуживаешь.

Аманда толкает меня на пол, наступает тяжелой обувью на спину, крепче прижимая к полу. У меня связаны лишь руки, но я чувствую себя таким слабым и беспомощным. Что она со мной сделала? И что собирается сделать?

Я ни в чем не виноват: понятия не имею, о каком безразличии идет речь и что такого чувствовала дочь все эти годы. Свою ненависть она должна обратить совсем в другую сторону. К несчастью, Лоуренсу Роудсу достались чувства иные. Наверняка он оказывал на нее дурное влияние еще тогда, когда сидел в тюрьме, – настраивал Аманду против меня, против общества. Пытался вырастить из нее свою копию.

Поганец сломал нашу семью.

– Любовник твой этого заслуживает, – хриплю я, пытаясь подняться. Безуспешно. – Ты получала все, чего хотела. Где был бы твой Мастер, если бы не украденные деньги? Мои деньги. Сгнил бы в тюрьме раньше, чем его бы все-таки казнили. Что такого он тебе наговорил, что ты решила отвернуться от семьи, Аманда?

Видимо, я наступил на больную мозоль. Дочь с силой лупит меня ногами – грудную клетку прошивает болью, бока ноют, дыхание перехватывает. Соображать становится сложнее.

– Догадался, да, спустя почти четыре года? Ты никогда не обращал внимания на по-настоящему важные вещи, – медленно, с расстановкой произносит Аманда. Не понимаю, откуда в ней столько силы, но она рывком переворачивает меня на спину и вновь заносит испачканный в крови нож. – И семьи у нас тоже никогда не было. Ты жил в каком-то другом мире: там, где существовали твоя исключительность, успешный бизнес и вереница любовниц. Я в него не вписывалась. Я должна была жить в мире, где существует только доктор Браун и необходимость поскорее выйти замуж и съехать от тебя, ага? Ты не хотел возиться со мной. Я была для тебя дерьмом, прилипшим к твоему сверкающему ботинку.

Я кричу до боли в горле, когда она вонзает нож мне в правую ладонь. Перед глазами мелькает яркая белая вспышка, и я уже не замечаю, как меняется взгляд дочери, не слышу, как довольно она смеется, но прекрасно понимаю: так оно и есть. За первым ударом следует второй, а за ним – третий.

Один из них приходится в кость, я едва не теряю сознание от болевого шока.

– И никто, кроме Мастера, не хотел меня слушать. – С выражением мрачного удовлетворения на забрызганном кровью лице Аманда рассекает сухожилия. Я едва могу расслышать сказанные ею слова. – Никто не хотел меня понимать. Только Мастер видел во мне человека. Хоть сейчас-то ты осознаешь? Убийца понимал меня лучше собственного отца.

– Потому что ты такое же чудовище, как и Роудс, – с отвращением хриплю я. – Ты только потому и ушла от него живой, что у него рука не поднялась убивать такую же тварь, как он.

– Думаешь, что-то в этом понимаешь, отец? – Аманда глупо усмехается, ведет нож дальше. Рука горит жгучей болью от кончиков пальцев и до самого локтя. – Нет. И никогда не поймешь.

На глаза непроизвольно наворачиваются слезы. Я задыхаюсь от жутких ощущений и уже почти не слышу дочь. Мне нужно выбраться отсюда – вырваться из лап этой ненормальной, пока она здесь одна.

Сматывающая запястья веревка спадает на пол под натиском беспорядочных ударов Аманды, и я пытаюсь перехватить ее руки. Выгибаюсь, рывком поднимаюсь на ноги и тут же валюсь обратно. У меня нет сил. Сегодня я – Рейнард Гласс – слабее своей бесполезной, не состоявшейся в жизни дочери. Слабее безвольной марионетки серийного убийцы.

Меня мутит, и не только от боли.

– Не выйдет, – улыбается Аманда. – Я всадила тебе достаточное количество транквилизаторов, чтобы ты мог всего лишь пытаться сопротивляться. И еще немного стимуляторов, чтобы было повеселее. Нравится? Уверена, ты разочарован. Ах, Аманда оказалась сильнее меня, быть такого не может. Меня от тебя блевать тянет.