"Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ) - Бердетт Джон - Страница 240

— Вы еще здесь?

— Вы же знали, что я останусь.

Он покачал головой:

— Сказать по правде, нет. Не преувеличивайте мои способности. Я не Будда и не бодхисатва. Даже не просветленный. Даже не монах. Научился нескольким салонным фокусам, вот и все.

— Не верю. Вы прекрасно понимаете, чего я хочу.

Тиецин нахмурился, размышляя, уж не свихнулся ли я слегка.

— Я предполагал, что в это время вы будете лететь в самолете в Бангкок просить у Викорна награду. Кстати, чего вы хотите?

— Хочу, чтобы вы меня посвятили. Хочу того же посвящения, которым ваш учитель медитации удостоил вас.

Если он всего лишь изобразил потрясение, то я причислю его к отряду отменных притворщиков. Он выглядел так, словно хотел что-то сказать: даже в самые безумные моменты мне бы не пришло в голову, что может дойти до такого — мелкий мафиозо из Таиланда, с которым у меня нет ничего общего, требует, чтобы я открыл ему самые сокровенные секреты.

— Вы понятия не имеете, о чем просите. Взгляните на меня. Хотите стать таким же? — Он показал культю и даже встал, чтобы продемонстрировать хромоту.

— Вы самый цельный человек из всех, кого я встречал. Единственный цельный человек, кого я знаю.

— Ничего подобного. Я урод. Вроде тех, кто в юности злоупотреблял ЛСД и теперь вынужден страдать от психических последствий.

Я соскользнул со стула на колени.

— Умоляю!

— Встань, идиот. У тебя своя жизнь, жена, ребенок.

— Вот вы уже знаете о моей семье. Но это не ответ, а ловушка. Конечно, я их люблю. Люблю больше жизни, и в этом проблема: они все больше и больше тянут меня в плоть, так что иногда я ощущаю себя настолько тяжелым, что едва могу подняться с кровати. Ответственность трудно выносить, а хуже всего — страх: вдруг с ними что-то случится? А они постоянно хотят большего. Большего, большего, большего. Точно как говорил Будда: «Тоок, анийя, аната».

— Повторите.

— Тоок, анийя, аната, — выговорил я четче. Это были основные принципы буддизма: страдание, скоротечность, отсутствие реальности.

— Так вы произносите в Таиланде?

— А вы как?

Он повторил три слова, но я едва узнал корни на языке пали.

— Тем не менее мой ответ — «нет».

Не вставая, я сложил ладони в мольбе.

— Прошу вас.

Тиецин сердито зыркнул на меня, но затем черты его лица разгладились. Он заглянул в мои глаза, и мне показалось, что на него нахлынула великая печаль.

— Встаньте.

— Все оттого, что я не тибетец? Или потому, что слеплен из материала низшей пробы? Поэтому меня нельзя посвятить в магию?

— Ни то ни другое. Нет никакой магии. Только наука о сознании. Я вам говорил, что семь лет — с восьми до пятнадцати — провел в монастыре и был приучен к такой дисциплине, которая сломила бы взрослого. Но даже после этого посвящение было для меня слишком тяжкой ношей. Видите? — помахал он обрубком.

— Вы сейчас что-то поняли. Ваше лицо изменилось. Неужели я настолько заблудший? Со мной что-то произошло? Мне все равно. Я хочу достигнуть Дальнего Берега. Это именно то, что вы сказали.

— Поделом мне, если я был настолько преисполнен чувством собственного превосходства. Это вирус, которым заражаются в монастырях, как стафилококком — в больницах. — Тиецин помолчал, затем терпеливо продолжил: — К Дальнему Берегу надо плыть на медленном пароме, а не на легком и неустойчивом каяке, которым вы никогда не научитесь управлять.

Время повисло в наэлектризованном воздухе. Мы оба понимали почему. Если истинный ученик просит трижды, наставник не может отказать. Я снова склонился в поклоне.

— Прошу вас в третий раз.

Тиецин надул щеки, покачал головой, но все же ответил:

— Хорошо. Вставайте. Вы победили. Но прежде мне нужно выпить.

Хромая, он подошел к двери и что-то крикнул тибетке. Мы молча ждали, пока появится хозяйка чайной в серовато-коричневом платье и полосатом переднике. Ее волосы были заплетены в толстые косы. Она принесла чанг — ячменную водку.

Мы выпили и долго сидели, не говоря ни слова. Чанг показался мне не слишком крепким и отдавал сладковато-кислым привкусом шампанского, словно еще находился в процессе брожения. Когда Тиецин наконец заговорил, его голос звучал обыденно и смиренно.

— Меня пытали семь дней. Мне было тогда пятнадцать лет десять месяцев. Товарищей по оружию на моих глазах замучили до смерти. Непонятно, как мне удалось остаться в живых. Китайские палачи этого тоже не понимали. Не могли поверить. И я не мог. Мы все пытались представить, как поведем себя под пыткой. Товарищи учили меня: «Не хорохорься. Ты еще ребенок — никому не придет в голову, что ты способен держаться. О сопротивлении ты не знаешь ничего важного, поэтому не можешь погубить операцию. Выкладывай все, что тебе известно. Обещаешь?»

Он помолчал, вздохнул, пытливо глянул на меня.

— Я с радостью обещал. Мне казалось, я не выдержу и часа мучений. Потом, когда нас схватили и под прицелом повезли обратно в Чамдо, я так испугался, что не мог пошевелиться в кузове. Буквально окоченел. Товарищам пришлось нести меня в тюрьму на руках. Я не владел собой, испачкал и обмочил штаны, меня тошнило. Но на следующий день, когда начали пытать всерьез, со мной что-то произошло. Это загадка как для меня самого, так и для китайцев и всех остальных. Казалось, палачи причиняли боль другому телу. Я воспарил и с высоты наблюдал, как в меня тыкают электрошокером для скота. Можете поверить: в буквальном смысле слова поместил все свое сознание в висящую на потолке лампочку мощностью шестьдесят ватт? Но это было именно так. Когда наступил седьмой день пыток, а смерть все еще обходила меня стороной, я понял, почему учитель решил посвятить меня в такие могущественные тайны. Он предвидел, что знания мне пригодятся.

Тиецин снова помолчал. Я терпеливо ждал продолжения.

— Это единственная допустимая причина, почему можно делиться такими знаниями. И я согласился поделиться с вами, друг мой, не потому что вы употребили какую-то тайную формулу и трижды попросили меня, а потому, что, трижды попросив, вы дали мне понять, что вам эти знания будут нужны так же сильно, как мне. И пусть все Будды отнесутся к вам с сочувствием.

Он отвернулся, словно не в силах глядеть на мои будущие страдания. Это сейчас, оглядываясь назад, я так говорю. А тогда испытывал только волнение.

— Возвращайтесь в свой пансион. Завтра к вам придут, чтобы начать подготовку. Она займет семь дней — вы же знаете, что боги помешаны на цифре «семь». Не знаю, насколько это необходимо, но там, где возможно, будем придерживаться правил.

Из такси по дороге в пансион я позвонил Викорну и сказал, что заболел лямблиозом и вернусь только после выходных.

О своем посвящении, фаранг, говорить не могу — это против правил, и с меня взяли клятву, что я буду молчать. Могу кое-что рассказать о подготовке. Монахиня, пришедшаяся в мой номер в пансионе «Катманду» и вызвавшая своим видом шок во всем заведении, была та самая, что просила милостыню у ступы. Она выглядела такой же дряхлой, как в тот день: лицо в морщинах, волосы всклокочены, во рту не хватает большинства зубов, но ум остер как бритва, — и объяснялась по-английски с ооновским выговором. Разговор происходил примерно так:

Монахиня: Вам случалось просыпаться в страхе до рассвета?

Я: Почти каждую ночь.

Монахиня: Ваш страх зарождается в области пупка?

Я: Выше. Где-то между пупком и солнечным сплетением.

Монахиня: И как вы с этим обходитесь?

Я: Ум отыскивает конкретные вещи, о которых следует беспокоиться, и страх растворяется.

Монахиня: Эти вещи, о которых вы беспокоитесь, — они связаны с недавними действиями, утверждениями или событиями, которым вы были причиной?

Я: Всегда.

Монахиня: Хорошо. Нужно, чтобы вы это в себе развили. Скоро вы начнете беспокоиться о вещах, которые случились давным-давно. Затем — о невероятных жестокостях, которые совершили в предыдущих жизнях. Вам сразу не понять, но эта уязвимая область вокруг пупка — единственная зона, которая у вас полностью от человека. Остальное — от животного и дьявола. Необходимо усилить страх, чтобы вы стали больше человеком. Страх превратится в дисковую пилу кармы и раскроит ваше эго. Маловероятно без посторонней помощи вам физически остаться в живых. Не исключено, впоследствии вам многие годы придется сидеть на лекарствах. Уж не вините нас. Вы сами настояли, а учитель не смог вам отказать.