"Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ) - Бердетт Джон - Страница 208

— Черное колдовство? — спросил я.

Она пожала плечами.

— Лучше не думать, что творилось в их семье. Накликаем несчастье.

— Они использовали собственных детей?

— Да.

— Что вы можете сказать о ее брате?

Лицо карлицы впервые на мгновение затуманилось, но тут же прояснилось.

— Она его любила. Только благодаря ей он остался жив. Очень слабый был духом. Сам без нее, наверное, не выжил бы. — Она покосилась на меня. — Знаете, как умер ее отец?

— А как умер ее отец? Почему бы вам не рассказать мне?

— Очень нехорошо говорить о такой насильственной смерти. — Она дотронулась до моей руки. — Я невозвращенка.

Странно было слышать это особенное буддийское выражение из уст женщины, которая скорее всего была продуктом шаманского культа. Но когда индусы принесли в Таиланд буддизм, местный анимизм впитал много его элементов. И теперь люди вроде карлицы нередко рассуждают о невозвращении. Буддийские монахи, считающие, что достигли этого уровня, очень боятся совершить просчет, из-за которого им снова придется возрождаться во плоти. Ведь даже одно неуместное слово способно нарушить их планы существования вне тела.

В деревне следует соблюдать определенные правила приличия. Закончив есть, я тут же поднялся и еще раз внимательно глянул на карлицу.

— Заставили смотреть детей. Обоих. Чтобы не стали такими, как отец, — начала она, не глядя на меня. — Девочка была уже большая и могла выдержать — я уже говорила, она росла очень сильной, — а вот брат…

— Они наблюдали, как умирал их отец?

Карлица поднесла палец к губам. Когда я уходил, хозяйка настойчиво окликнула меня, словно забыла сказать что-то важное.

— Понимаете, они были кхмерами. Вообще не тайцами.

На главной улице мне повезло остановить пикап, и за сто бат меня согласились довезти до ближайшей автобусной станции. Шофер оказался лучшим из всех возможных типов сельского жителя: молчаливым, набожным, честным. Он меня совершенно отвлекал, и в окружающей тишине в моем мозгу не прекращался бесконечный круговорот мысли…

1. Рожденная в карме, о которой страшно подумать, ты решаешь проспать всю жизнь.

2. Мать не оставляет выбора: хочешь не хочешь — беги под слоном.

3. Безжалостность и злость по крайней мере вызывают реакцию общества в отличие от хорошего поведения, которое ведет к рабству и голоду. Прожиточный минимум обеспечивают только секс и наркотики. Ты видела свет.

4. Достигнув в своей игре вершины и победив, ты пожалела о неудавшейся любви. Слишком поздно: тебе уже почти тридцать, и на горизонте одни демоны. Теперь тебя может спасти только смерть. Остается один вопрос: кого ты возьмешь с собой.

28

— Где он, Лек? — Мне было неприятно говорить таким тоном со своим протеже — он от этого начинал дуться как ребенок, — но по-другому нельзя.

Я вернулся два дня назад и не заметил следов брата Титанаки.

— Не знаю, — тихо ответил мой помощник и, скривив губы, потупился.

Мы разговаривали в участке, в одной из комнат для допросов, что явно не поднимало его настроения.

— Не сомневаюсь, ты с ним сблизился, пока меня не было. Думаю, сейчас ты лжешь. Он как-то привязал тебя к себе. Я видел, как ты разговаривал с ним в храме.

Лек вскочил, его лицо обиженно скривилось.

— Я никогда тебе не лгу, не могу. Всем тебе обязан — ты каждую минуту меня защищаешь. А если хочешь растоптать мое сердце, лучше я себя убью.

Я провел ладонью по лицу.

— Извини, Лек. Не могу притворяться, что у меня достаточно сил для этого расследования. Поэтому прояви терпение. Мне показалось, ты должен был с ним встречаться, пока я уезжал. Вы вроде с ним так хорошо поладили.

Настроение Лека изменилось, и он принялся меня утешать.

— Наставник, я так за тебя переживаю. Готов сделать что угодно, лишь бы тебе помочь.

— Так когда ты видел его в последний раз?

— Когда ты был в Камбодже, он приходил попрощаться.

— И это все?

— Спрашивал номер твоего телефона. Я дал.

Я кивнул. Мне неизбежно приходилось поворачиваться по ветру, к удовольствию молодого монаха. Такова карма: я платил чертовски высокую цену за те десять дней исступленного страдания, которые провел с Дамронг.

Если не считать стычки с Леком, я весь день оставался вялым. Чтобы оправдать свою отлучку из полицейского участка, сказал помощнику, что собираюсь на массаж, хотя ни о каком массаже не помышлял. Но, проходя мимо интернет-кафе, которое, с тех пор как в нем перестал бывать брат Дамронг, потеряло свою привлекательность, решил, что массаж все-таки не помешает.

Отвратительный позыв к саморазрушению толкал меня на третий этаж. Не исключено, что такое ласкающее, ароматическое, масляное, скользкое, семенное, оргазменное потакание себе — именно то, что мне требовалось. Но я понимал, что по большому счету такой поступок не прибавит самоуважения, и подумал о Чанье, хотя она нисколько бы не возражала и даже поддержала бы меня, если бы знала, что это поднимет мне настроение. В результате я отправился на два часа на свой обычный второй этаж.

Первый час мое сознание кувыркалось как вошь на мраморном полу — так что я едва замечал, что меня массируют, — но постепенно утихомирилось и я обрел хотя бы подобие покоя, на которое все-таки имел право. И тут зазвонил мой мобильный телефон. Я оставил его в кармане висящих на крюке над матрасом брюк. Хотя массажистка давила мне коленом на поясницу, я умудрился стянуть брюки на пол и выудил телефон из кармана.

— Я хочу поговорить, — сказал брат Титанака.

Полицейский во мне наконец расслышал в его голосе слабость — может быть, даже признание вины.

— Говорите. — Я дал знак массажистке на время нашего разговора заняться чем-нибудь менее энергичным — например завязывать в узел ноги, — но на самом деле мне было безразлично, что она делала: все внимание я сосредоточил на холодном, размеренно-медленном голосе монаха.

— Сестру продали, когда ей было четырнадцать лет, — сказал мне в ухо безликий голос. — Таково было решение семьи. Я в обсуждении не участвовал, а Дамронг участвовала. Она согласилась поработать в борделе в Малайзии по ученическому контракту при условии, что за мной будут хорошо ухаживать.

— Сожалею.

— Ваша жалость — ложка сахара в океане горечи.

— И по этому поводу тоже сожалею.

— Ей приходилось работать по шестнадцать часов в сутки и обслуживать по двадцать клиентов. Но в первую ночь ее девственность выставили на аукцион — отдали тому, кто больше заплатит. И этот человек оказался отнюдь не нежным.

— О Будда!

— Помолчите, иначе я потеряю нить. Договор предусматривал двенадцать месяцев работы. Она вернулась домой совсем не той, какой уезжала. Совершенно другой. Но поинтересовалась, как со мной обращались. Спросила у меня и у всей деревни, осмотрела мое тело, проверила вес, ничего не забыла. Раньше никто ее такой не видел — деловой, холодной… — Монах помолчал. — Разумеется, со мной обращались не слишком хорошо. Все деньги тратили на самогон и на яа баа. — Долгая пауза. — И она заставила их за все расплатиться. Догадываетесь как?

— Нет, — ответил я, потому что не мог представить, каким образом беззащитная, жалкая, поруганная и облитая грязью необразованная пятнадцатилетняя девчонка могла наказать закоренелых преступников.

— Она сдала отца полиции. Устроила так, что его поймали с поличным во время одного из налетов. — По его тону я понял, что он уловил мой судорожный вздох. — Все получилось лучше, чем она могла себе представить. Полицейским осточертели бесконечные преступления отца. И они убили его — затоптали слонами. Нас заставили смотреть. — Брат Титанака снова замолчал. — Она пришла в восторг. Помню, как сияли ее глаза. В следующий раз, когда она подписала контракт на полгода работы в Сингапуре, мать обращалась со мной очень хорошо. Если была трезвой.