София возвращалась домой - Абгарян Наринэ Юрьевна - Страница 3

Часы пробили семь, заполнив нависшую над столом звенящую тишину протяжным хриплым дребезжанием. Чтобы разрядить обстановку, отец принялся расспрашивать сестру о том, как обстоят дела в их родном Дилижане. Та охотно и обстоятельно отвечала, рассказывая о двоюродном брате, совсем недавно получившем повышение по службе, о племянниках, которых определили по военной части, отдав в Тифлисское пехотное юнкерское училище, о постоянно растущих ценах и опасной обстановке во всем уезде, где резня в Османской империи подстегнула новую волну напряжения между мусульманским и христианским населением, из-за чего здесь и там возникали стычки, грозившие перерасти в большое противостояние. София не вслушивалась в ее слова – она перебирала изящные кисточки бахромы и сердилась на всех: на отца, решившего перевезти к ним свою надменную сестру, на нянечку, с удовольствием подбирающую хлебной корочкой остатки жаркого с тарелки, на снующую между кухней и столовой Гуле, ловко сменяющую тарелки и подливающую в стаканы свой фирменный компот на сушеных сливах и апельсиновых корках… Девушке было решительно непонятно, как ее близкие смеют играть в обычную жизнь, когда на мамином стуле сидит почти чужая женщина, которую София за всю свою жизнь видела пару раз! Она разложила свои унылые вещи в шкафах, где раньше висели мамины платья, и водрузила свои тупоносые башмаки на полочках, где раньше стояли ее изящные ботиночки и туфельки. Пахла она не розовой водой, а скучным раствором мыльного корня, в котором приходящая прачка кипятила постельное белье! И лицо ее – сухое, резкое, плотно обтянутое пергаментной кожей – лишено было того живого света, который исходил от людей любящих и близких, тех, к кому хочется прикасаться и кого хочется обнимать!

Уход мамы обернулся для семьи чудовищным ударом. То был несчастный случай – споткнувшись, она не удержалась на ногах, упала, ударившись виском о край комода. Когда София прибежала на крики домработницы, было уже поздно – мама не дышала. На ее отпевание пришел чуть ли не весь городок, и в церкви негде было яблоку упасть, но толпа не утешила Софию, а наоборот – раздражала, ведь в неподдельном участии людей она видела не сожаление, а праздное любопытство и плохо скрываемое чувство облегчения оттого, что в этот раз беда обошла их стороной… Скорбь, разочарование, гнев, бессилие, злость и каменное, неподвластное всякому утешению горе наполняли ее целиком, не позволяя вздохнуть. Хотелось кричать, и топать ногами, и, как деревенские плакальщицы, расцарапывать себе лицо ногтями, но делать это было нельзя, и София беззвучно плакала, склонив голову и роняя на исхоженный пол старой церкви слезы, удивляясь тому, что они прозрачны. «А должны быть кровавыми», – шептала она, кусая губы. Понадобилось немало времени, чтобы семья если не смирилась, то хотя бы приняла ту действительность, где отсутствие красивой, преданной и жизнелюбивой молодой женщины превратилось в необратимую, горестную данность. Жить с этим было невыносимо, а с приездом тетушки Азнив, не сомневалась София, и вовсе станет невозможно.

Отец подлил себе вина и принялся набивать трубку табаком. София, оторвавшись от бахромы, искоса глянула на него и впервые увидела, как он осунулся и постарел за последние месяцы. На крупном и открытом его лице выступили морщины, померкли живые глаза, темные вьющиеся волосы убелила тусклая седина. От прежней его молодцеватости почти не осталось следа: будучи на двенадцать лет старше жены, он всегда при ней бодрился и старался не опираться на трость, без которой ему сложно было ходить – давало о себе знать ранение, полученное в столкновении с курдскими вооруженными отрядами на берегу Куры. К участию в боевых действиях приговорены были все мужчины Армении, способные держать оружие, и даже Геворг с Давидом, которым едва перевалило за двадцать, успели повоевать. Земля Южного Кавказа, будучи ареной бесконечных войн и столкновений между Персией, Оттоманской Портой и царской Россией, была пропитана кровью и слезами местного разномастного населения, по несчастью оказавшегося заложником той геополитической ловушки, которую ему уготовили огромные, неповоротливые и безжалостные империи.

София погладила отца по руке. Тот не повернул к ней головы, но подставил под ее ладонь свою и ласково покачал, будто убаюкивая. Она узнала этот жест – так всегда делала мама, когда пыталась помириться с ним после ссоры. Размолвки у родителей случались редко и всегда заканчивались одинаково – мама подходила к отцу и брала его за руку. Он целовал ее в волосы и ворчал: ты когда-нибудь доведешь меня до сердечного приступа! Она парировала: вот и не подначивай меня! И баюкала в своей ладони его ладонь.

Последняя серьезная размолвка между родителями случилась из-за того, что мама предложила отдать Софию в Бакинскую женскую гимназию святой Нины. Отцу эта идея совсем не понравилась, и отнюдь не из-за предстоящих расходов. На бедность семья владельца трех лесопилок и небольшой, но вполне успешной мебельной фабрики пожаловаться не могла, хотя и внушительного богатства не имела. Анастас, будучи человеком глубоко религиозным и придерживающимся патриархальных взглядов на жизнь, с детства приучал детей к труду. Мальчиков он забирал с собой на работу, едва им исполнялось шесть лет. Обучал всему: управлению, счету, торговле, умению говорить и договариваться, борьбе, стрельбе, верховой езде, охоте. Не скупился на их образование, потому что твердо верил, что будущее за интеллигенцией. С десяти лет мальчики отправлялись в Тифлисскую армянскую семинарию, по окончании которой предполагалось их дальнейшее обучение – юридическое или же медицинское. Разговоров о военной карьере в семье никогда не возникало – оба родителя предопределили для своих сыновей гражданские профессии. Правда, Геворг продолжать обучение после семинарии наотрез отказался, но с таким энтузиазмом взялся за семейное дело, что отец быстро утешился: не хочет, и не надо, младшие мальчики поступят в университет. А старший будет преумножать богатство семьи.

С Софией же Анастас стоял насмерть – никаких гимназий!

– И не пытайся меня переубедить! – отметал он раз за разом увещевания жены. – Девочек не грамоте нужно обучать, а готовить к семейной жизни. Весь круг их обязанностей должен замыкаться на заботах о семье и доме!

Мама расстраивалась, но виду не подавала – в отличие от взрывного и темпераментного мужа, она ухищрялась сохранять хладнокровие и умела отстаивать свое мнение.

– Дорогой, что плохого в том, что София поучится грамоте? Гимназия святой Нины – прекрасное место для девушек из хороших семей, дочери моей сестры Анелии учатся там. София могла бы жить у них, и ты бы не переживал за нее… Если вдруг тебя беспокоит расстояние, давай отдадим ее в гимназию святой Рипсимэ в Эривани. Это намного ближе, чем Тифлис или Баку!

Спокойный голос жены всегда действовал на Анастаса отрезвляюще.

– Можешь объяснить, зачем ей это? – сменил он сердитый тон на мирный.

– Ты же сам мне зачитывал слова Микаэла Налбандяна[6] о том, что женщина должна обучать своих детей народному языку и взрастить в их сердцах национальное чувство. Мне так запали в душу его слова, что я запомнила их наизусть: «Мать детей – мать семьи, но мать семьи – мать нации». Что плохого в том, что София станет одной из таких армянских женщин? Ты хотя бы представляешь, как это унизительно – не уметь писать и читать?

Но Анастас был непреклонен – хоть режьте меня, а Софию я никуда не отправлю. В итоге было принято соломоново решение – дать дочери домашнее образование. Искать учителя не было никакой надобности – выбор сразу пал на Давида, бывшего сокурсника Геворга, который к тому времени почти стал членом семейства Маркарян. Тронутый проявленным доверием, юноша рьяно взялся за дело и за неполных три года обучил Софию счету, письму, пению и нотной грамоте, а также языкам – русскому, французскому и персидскому. Последним, правда, она владела слабо, но разговор поддержать могла. Что касается родного армянского, ученица, к вящей радости Давида, умудрилась даже превзойти собственного учителя, о чем он не преминул с гордостью сообщить ее родителям.