Украина (СИ) - "Д. Н. Замполит" - Страница 7

— Нет, всех ко мне.

Ну что же, Екатеринослав наш, половина дела сделана, у нас три бронепоезда, осталось только разобраться с целой немецкой дивизией.

Каждой твари по паре

Декабрь 1918, Екатеринослав

Что в немцах поражает — так это пресловутый орднунг. Вот у нас революция — бей, круши, гони гусей! Пожар всероссийский, сопряженный с бардаком и наводнением, власти нет, ну и так далее. В армии чинопочитание отменили, командиров в хрен не ставят, кругом агитаторы, и одному богу известно, что завтра конкретная часть выкинет.

А немцы? Революция, кайзер отрекся и свалил, так немецкие дивизии должны превратиться в скопища неуправляемых дезертиров? Ан нет!. Эберт чинно-благородно объявил республику (Либкнехт, правда, тоже, но спишем на излишнюю экзальтацию), договорился с Генеральным штабом, что никаких «главнокомандующих прапорщиков Крыленко» не предвидится, профсоюзы заключили соглашение с бизнесом, все довольны.

В полках и дивизиях все прошло по той же схеме: выбрали солдатские советы, включили в них офицеров. Все небоевые решения принимал совет, все боевые — командир части, опять же все довольны. Во всяком случае, именно так выглядело поначалу.

О прибытии мотовагона с делегацией нас уведомили по телеграфу, ради такого дела встретили немцев на перроне и, чтобы не откладывать в долгий ящик, провели в кабинет начальника вокзала, где их уже дожидались двое юнге и Татьяна.

Посланцы 215-й дивизии выглядели как заступающий в караул взвод — два офицера, фельдфебель, трое унтеров и десяток солдат. Но командовал один из унтеров — полноватый розовощекий немчик с голубыми глазами за стеклышками очков, чистый Йозеф Швейк, будь он чехом. Его и звали Йозефом, только фамилия подкачала — Мюллер. К тому же, он сносно говорил по-русски, и я первоначально его принял за переводчика.

— Найн, я председатель комитета дер дивизион, — чуть-чуть вздернул голову унтер, а офицеры подтвердили заявку молчаливыми кивками.

— И за какие заслуги вас избрали? — не удержался я.

Он потупил взгляд и принялся протирать запотевшие с холода очки:

— Я есть социал-демократ, депутат Ландтаг, унд кандидат для Райхстаг.

То есть де-факто комиссар от правящей партии при дивизии.

— Недурно.

— Наша дивизион избрала меня в комитет, комитет эээ… решил просить фридлих… — он вопросительно взглянул на обер-лейтенанта.

— Мирного, — сквозь зубы подсказал офицер, косясь на Татьяну, ведшую протокол.

— Йа, мирного прохода!

— Мы не возражаем, но в обмен на имущество и вооружение дивизии, — как можно радушнее улыбнулся я.

Немцев как током долбануло:

— Найн! Унмюглиш! Это нельзя!

Офицеры вообще вскочили и потребовали немедленно прервать переговоры. Унтер и еще два солдата выступили против, и некоторое время мы наблюдали, как немцы препирались совершенно без нашего участия. Наконец, унтер (сразу видно опытного парламентария) уболтал старших по званию, и офицеры сели обратно, хоть и пыхали возмущением.

После первого взрыва недовольства унтер попытался объяснить нам невозможность такого соглашения: имущество принадлежит Германии, распоряжаться дивизионными запасами без санкции Генерального штаба никто не рискнет. Орднунг, туды его в качель. И юридические обоснования.

Но я-то парламентарий поглавнее, у меня опыта дебатов и разгребания юридических тонкостей куда больше, да еще таких, что эти вот немчики даже близко не представляют.

— Скажите мне, херр Мюллер, на каком основании немецкие войска находятся на Украине?

— Вертаг… договор мит генераль Скоропадски!

— Совершенно верно. Но сейчас, мейне херрен, мы на пороге одного важного события, которое может радикально повлиять на вашу судьбу.

— Хм! — задрал нос обер-лейтенант.

— Надеюсь, вы в курсе, что по всей Украине идет восстание против гетманской власти?

— Бандитен, — выдохнул второй офицер.

Нет, ребята, с таким настроением вы слоника не продадите.

— Да, бандиты тоже есть, как это не печально, но важно другое: со дня на день гетман Скоропадский отречется от власти.

Обер-лейтенант пожал плечами: нам-то что за дело?

— И с этого момента немецкие войска утратят легитимные основания пребывать на Украине, ибо ни с Директорией, ни с Приазовской республикой, которую я представляю, никаких договоров не заключали.

Слово «легитимный» из моих уст удивило их, пожалуй, больше, чем грядущая перспектива оказаться в статусе расформированной банды ландскнехтов.

— И любая власть, хоть местная, хоть центральная после этого будет рассматривать вас как незаконное вооруженное формирование, — щегольнул я еще одним термином времен моей молодости, — да к тому же иностранного происхождения. Вы же образованные люди и понимаете, чем это может кончится?

— Мы можем прорваться с боем, — на совсем хорошем русском заявил обер-лейтенант.

— Можете. Как вы знаете, у вас одна дорога, через Амурский мост, а в городе у нас три бронепоезда, — развел я руками.

Офицеры скосили глаза на карту Екатеринославской железной дороги на одной стене, а потом на общую карту железных дорог Российской империи на другой. От сколько-нибудь спокойной границы с Венгрией их разделяла почти тысяча километров, и на каждой станции им мерещились те, кого они столько месяцев третировали и понукали.

— Не желаете сделать перерыв, осмотреть бронепоезда?

— Найн, — Мюллер откинулся на стуле и оглядел своих камрадов.

Молчаливое солдатское большинство как-то не горело желанием воевать.

— Мы должны доложить ваши условия генералу фон Верниц.

В коридоре вокзала затопали сапоги, Лютый приоткрыл дверь посмотреть, что там, и в образовавшуюся щель влезла рука под погоном с желтой выпушкой телеграфиста:

— Экстренная товарищу Махно! Из Славянска!

Сидор передал мне бланк: «Здоров нестор вскл мчимся будьмо синельникове семь годин тчк задержи другий батальон 71 полка ландвера той дивизии тчк це те гады что пленных таганроге стреляли федос»

— 71-й ландверный полк у вас в дивизии?

— Да, в чем дело? — обер окончательно принял на себя общение.

— Пока вы думали, условия изменились. К нам на подмогу идет еще один бронепоезд, его команда требует выдачи второго батальона за расстрелы в Таганроге.

— Мы должны доложить герр генералу, — встал Мюллер, за ним поднялись остальные.

— Воля ваша, — я повернулся к Татьяне: — ты все записала?

— Да, Нестор.

— Отдай ребятам, пусть переведут на немецкий, а потом в типографию. Распечатать тысяч пять листовок, раздать солдатам дивизии.

Рожи у офицеров и Мюллера вытянулись, а кое-кто из солдат недобро на них зыркнул, но все дисциплинированно вышли, откозыряли провожающим на перроне и убыли под тарахтение движка мотовагона.

В городе между тем постреливали — люди Голика и Задова зачищали остатки, Вдовиченко подтягивал наши силы поближе к расположению гайдамаков. Они-то и преподнесли первый сюрприз.

Сотник «гайдамацкого куреня» не старался быть святее Папы Римского — вместо жупана и шаровар носил обычную шинель и офицерский мундир, принадлежность к украинской армии символизировал только нашитый на стандартную папаху шлык, да и тот не сильно длинный. Причем я бы поставил патрон против винтовки, что при необходимости этот шлык легко убирался внутрь папахи. Справная портупея, даже свисток на месте, сапоги не щегольские, а такие, что можно не одну сотню верст протопать, все подогнано, ничего не болтается — чувствовалась в сотнике надежная основательность крепкого хозяина, вроде Глуха, Немыри или Гречаного, только без лишней жадности и злобы.

И в глазах такая мужицкая хитреца, не як бы усих надурыты, а способность правильно вписаться в любые обстоятельства. Дернули из села на фронт? Ну что же, пойдем в школу прапорщиков. Фронт развалился? Тогда в солдатский комитет. Гражданская война? Защитим своих. Раскулачивание? Не вопрос, сдадим все имущество в колхоз и выберемся в председатели. Причем я уверен, что односельчане такого в председатели внесут прямо на руках.