Дикие Чащи (СИ) - Молотов Виктор - Страница 35

— Отчего же из моей? Дом, как известно, всегда в выигрыше…

— Дом в выигрыше, пока проигравший спокоен, — согласился я. — А спокоен он не всегда. Вот вам случай. Сядут за стол двое. Граф и барон, оба с гонором, у каждого шпага на боку. Один обыграет другого вчистую. Проигравший вспомнит, что у него имя, родовая честь и десяток секундантов в соседней губернии. За долгом в карман он не полезет. Он полезет за пистолетом. И стреляться они пойдут прямиком сюда, во двор моего санатория. Покойник под окнами обеспечен. Хороша вывеска для заведения, которое торгует здоровьем?

Сухомлин открыл было рот, но я не дал ему вставить слово.

— А теперь представьте, что один из этих двоих в родстве с губернатором, — продолжил я. — Или того хуже, со столичной канцелярией. Дуэль, мёртвый дворянин, игорный притон у самой Поволжской аномалии. Об этом напишут в газетах и узнают на самом верху. Бойков тоже узнает, а он мне ещё на суде ясно дал понять, как он относится к шуму на своих землях.

Тут Сухомлин притих по-настоящему. Имя Бойкова сработало вернее любого довода.

— А если завести строгий порядок? — он ухватился за последнюю соломинку. — Положим, играют только на фишки. Купил при входе, проиграл — и более не моги. Никаких расписок, никаких долгов. Тогда и стреляться не из-за чего.

— Фишку он купит за деньги и деньги же проиграет, — ответил я. — Назовите её хоть фишкой, хоть бобом — для гонорового дворянина это всё тот же проигрыш при свидетелях. Свидетели тут и опасны. Стреляются не из-за расписки, Владимир Кириллович. Стреляются из-за того, что кто-то при всех остался в дураках. Фишка вашей беде не помощница.

Он молчал. Пальцы, ещё минуту назад порхавшие в воздухе, теперь вцепились в сюртук. Радужная картина, которую он рисовал себе всё лето, на глазах обрастала виселицами и дознавателями.

Я наблюдал за ним и не торопил. В переговорах есть момент, когда лучшее, что можно сделать — это помолчать и дать собеседнику самому договорить за тебя то, что вслух ты произносить не стал.

— Признаться, барон, — он откашлялся, — в таком свете я дело не рассматривал.

— Я так и понял.

— Долги, дуэли, комиссия… — он провёл ладонью по лицу, и азарт с него сошёл, будто смыло. — Выходит, золотой жилы тут нет. Одна петля на шею.

Вот теперь он созрел. Самое время убирать кнут и доставать пряник, ради которого всё и затевалось. Топить идею я не собирался. А собирался её перепрячь.

— Затея ваша держится на верной мысли, — сказал я. — И мысль эта здравая, тут вы меня в обратном не убедите. Гости платят не за воду из источника. Они платят за азарт и за право похвастаться, что побывали там, куда пускают не всякого. Чутьё у вас на это есть, и зарывать его было бы глупо.

Он поднял на меня взгляд. В нём снова затеплился интерес, пусть и пуганый.

— Беда не в чувстве, которое вы продаёте, — продолжил я, — а в товаре. Карты приводят за собой долги и покойников. Нам нужен товар с тем же азартом, только без стрельбы во дворе. И такой товар есть.

— Какой же? — он подался ближе.

— Аукцион.

Слово повисло между нами. Сухомлин нахмурился, переваривая.

— Подумайте сами, — я заговорил быстрее, чувствуя верную дорогу. — Что ведёт вашего игрока к карточному столу? Желание заполучить то, чего нет у соседа, и обставить этого соседа при всех. Та же самая дрожь. Разница в том, что за картами азарт уходит впустую. С аукциона же гость уезжает с вещью в руках. Соберём в зале десяток богатейших дворян губернии. Выставим редкие артефакты и старинное оружие, какое за деньги в лавке не сыщешь. И пустим этих господ торговаться друг против друга.

Лицо распорядителя вмиг посерьёзнело. Он явно вовсю считал.

— Двое вцепятся в одну вещицу из самолюбия, — подхватил он медленно, — и взвинтят цену вдесятеро против настоящей…

— А проигравший не схватится за пистолет, — закончил я. — Проиграл-то он в честном торге, картами тут и не пахло. Уехал без вещицы, зато при деньгах и при своей чести. Долгов он не наберёт, и жалоба наверх не уйдёт.

Сухомлин выпрямился. Испуганное выражение сползло с его лица, и проступило прежнее, азартное, с каким он ко мне и подошёл.

— Закрытый аукцион, — произнёс он почти с нежностью. — По приглашениям. Свечи и бархат, и господин распорядитель с молоточком во главе залы…

— С молоточком будете вы, — вставил я.

— Я! — он прижал руку к груди. — О, барон, да это же куда изящнее карт! Карты вульгарны, в них играет всякий лавочник. А тут особый круг, избранные. Кого не позвали, тот будет локти кусать да проситься, — он осёкся и глянул на меня с новой осторожностью. — А долю с проданного как делить станем?

— Дом берёт малую часть с каждой сделки. С продавца и с покупателя понемногу. Вам хлопоты по устройству, с меня — зал и имя. Точные доли сядем и распишем отдельно.

— Справедливо, — кивнул он.

Я подвёл черту. Сделка закрыта, как мне и требовалось.

Игорный дом тихо умер, так и не родившись. На его месте встало то, что сгодится мне самому. Через закрытый аукцион по губернии поплывут редкие вещи, а мне как раз есть что искать. Редкие артефакты и старые камни с чужой силой.

Доволен остался не я один.

— Через две недели! — вдруг объявил Сухомлин, и в глазах у него вспыхнул огонёк. — Раньше не управимся! У меня уж и список приглашённых в голове складывается!

Он выхватил из-за пазухи сложенный лист и огрызок карандаша, которые, похоже, таскал при себе на любой случай, и принялся черкать прямо на весу.

— Зал для приёмов в поместье подновить. Свечей закупить, много! Объявления разослать с нарочным, по почте несолидно. Оценщика нанять, чтоб всякую дрянь под видом редкости не сплавляли. Охрану к вещам приставить. Помост, молоток, книгу для записи лотов… — карандаш порхал по бумаге. Говорил он будто сам с собой, про меня уже и забыл, и смета росла на глазах. — Барон, я вам через три дня всё посчитаю до копейки!

— Считайте, — позволил я. — Только смету покажете мне прежде, чем тратить. И список приглашённых тоже. Кого звать, решим вместе.

— Всенепременно! — он уже пятился к крыльцу, не отрывая взгляда от листка, и едва не споткнулся о ступеньку.

Я смотрел ему вслед. Не каждый день обуза оборачивается прибылью прямо у тебя во дворе.

За пазухой завозился Пушок и высунул нос на свет.

— Ловко, — проскрипел он у меня в голове. — Хотел человек игорный дом, а ушёл с базаром. И ведь счастлив! — белка повела усами. — Слушай, Сева. Раз там будут торговать всяким старьём, орехи в особой скорлупе на твоём аукционе случайно не выставят? Я бы поторговался!

Вечер в эту субботу выдался из тех, что Сухомлин готовил с особым тщанием. За лето мой распорядитель устроил их немало. Он то затевал музыкальные посиделки, то вывозил скучающих гостей к озёрам, и слухи о том, что у Дубровского целебной водой поят и вдобавок душу лечат, расходились по губернии вернее любой рекламы.

Сегодняшний вечер обещал затмить всё, что было до него. В этом я не сомневался.

Сам вёл небольшую компанию по тропе, что уходила от санатория в глубь моих владений. Вдоль тропинки были расставлены фонари, дамы были в летних нарядах. И все с предвкушением ждали, что же ждёт нас впереди.

— Всеволод, как-то странно всё это выглядит, — Ярина поравнялась со мной, придерживая подол платья, которое я ей купил. — Хочу знать, что за сюрприз ты от нас прячешь. Кругом темень да глушь, ни единой живой души.

— Даже твои разведчики не сумели пронюхать, — заметил я, не сбавляя шага. — А ты хочешь, чтобы я вот так взял да выложил всё сам?

— Допустим, не сумели, — она вздёрнула носик. — Но это ещё ничего не доказывает!

— Это доказывает многое. Но не печалься. Сейчас всё узнаешь, вместе со всеми.

Разведчики её и правда оплошали, и я отлично знал отчего. На прошлой неделе я обновил барьеры по этому краю леса и заодно проверил их в деле.

Прежние пропускали чужой глаз. Новые держали всё внутри себя слепым пятном для всякого, кто совался без спроса. То, что фамильяры Ярины вернулись ни с чем, я спокойно записал себе в плюс. Барьеры работали как надо.