Дикие Чащи (СИ) - Молотов Виктор - Страница 19

— Первое обвинение, — Стужев заглянул в лист. — Барон Дубровский своими магическими опытами разрушил защитный барьер, сдерживавший Поволжскую аномалию, чем поставил под угрозу Саратовскую губернию, а возможно, и сопредельные земли. Истец — граф Озёров. Что скажете?

Вот оно. Самое тяжёлое из трёх. Если меня смогут обвинить в этом, то остальные можно и не разбирать. Меня лишат титула, изгонят с моих земель. Возможно, даже отправят на каторгу. А для меня это верная смерть. Я не могу расставаться со своим лесом.

Озёров не зря поставил первым именно это обвинение.

Настало время разыграть свой главный козырь. Я не стану отвечать сам.

Не для того я этот «козырь» так долго готовил.

— С позволения собрания, — заговорил я, — по этому обвинению буду говорить не я, а свидетель. Сергей Викентьевич Северский.

Я повернулся к скамье, где сидел старик.

Он медленно поднялся, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы набраться сил для ответа.

И меня начало напрягать его поведение. Он молчал достаточно долго, чтобы мы с Астаховым уже могли почувствовать подвох. В голове крутилась лишь одна мысль.

Северский не тот человек, на которого можно поставить и спать спокойно. Одно его слово против меня — и отболтаться уже не выйдет. В прошлой жизни я называл это «риск контрагента». Подписываешь сделку, а партнёр в последний момент может всё переиграть, и юристы тут уже не помогут.

Но одно я знал точно. Северский дал мне слово. И в тот момент я видел в его глазах искренность и раскаяние. Он не должен меня предать.

— Я скажу правду, — хриплым голосом произнёс Северский. — Барьер разрушил не барон Дубровский. Барьер разрушил я.

Зал выдохнул разом. Кто-то привстал. Озёров дёрнулся, будто его ударили.

Северский говорил недолго. Рассказал, что делал у границы аномалии, почему и каким образом всё пошло не так, и я слушал вполуха, потому что эту историю знал и без него. Меня интересовали лица. Я смотрел, как наклоняется вперёд Бойков, как мрачнеет Стужев.

— Он лжёт! — Озёров всё-таки не выдержал. — Дубровский его подкупил! Этот человек при смерти, ему пообещали лечение, спасение, что угодно! Он скажет что угодно за глоток жизни!

Удар был хорош. Звучит очень логично. Я бы сам поверил словам Озёрова, если бы оказался кем-то из дворян со стороны. Всё так и выглядит. Умирающий, которого приютил обвиняемый, вдруг берёт на себя чужую вину.

— Это серьёзное замечание, — сказал Стужев, повернувшись к Северскому. — Что вы ответите?

Северский выпрямился. Болезнь болезнью, но в этот миг в нём проступило что-то от прежнего человека, того, кто когда-то держал в руках власть и не привык, чтобы её оспаривали.

— Вы считаете, что меня можно подкупить, граф? — бросил Северский Озёрову. — Смеете порочить моё имя? Что ж, обойдётесь без такого удовольствия. Мои слова — правда. И я готов принести магическую клятву.

В зале снова стало тихо.

Магическая клятва. Здесь это не фигура речи.

Человек связывает силой своё слово, и если слово ложно, сила забирает жизнь на месте. До чего любопытно устроен этот мир!

Казалось бы, дай такую клятву приносить каждому свидетелю, и ни одно дело не затянется. Но так уж вышло, что магической клятвой пользуются нечасто. Когда-то, по слухам, пробовали ввести её как обязательное правило, и правило не прижилось.

Дворяне рассудили так, что клятва — это не повинность, а право. Возможность, которой человек распоряжается сам. Заставить аристократа поклясться жизнью никто не может. А предложить её самому, чтобы разом перерубить все сомнения, дозволено.

Северский воспользовался этим правом. Он поднял руку, и на пальцах его заиграло тусклое свечение. Он произнёс слова ритуала:

— Клянусь, что барьер разрушен моей рукой и моим умыслом, а барон Дубровский к этому непричастен. Как раз наоборот, он сделал всё, чтобы предотвратить катастрофу, — закончил Северский. — Если лгу, пусть сила заберёт меня здесь же.

Но сила его не тронула. И этим всё было сказано.

Озёров медленно опустился на место. Я видел, как побелели у него костяшки на сжатом кулаке, кожа над желваками того и гляди была готова лопнуть. Он понял, что первый ход проигран, и теперь лихорадочно думает, как бы контратаковать.

Но Озёров не стал долго думать. Уже через полминуты Георгий Николаевич выдал:

— Допустим! Допустим, барьер разрушил Северский. Но кто привёл его к границе аномалии? Друид хорошо чувствует свою территорию? Если так, то Дубровский не мог не знать, что на его границе творится опасное колдовство. Знал и молчал. А молчание при таком знании — это соучастие.

Вот это было умно. Он не стал спорить с клятвой, её не оспоришь. Он развернул её против меня, перекинул вину с действия на бездействие. Я почувствовал, как по залу прошла волна, как закивали несколько голов на скамьях.

Я открыл было рот, но меня опередил Северский.

— Барон Дубровский не знал, — сказал он. — Потому что я скрывал. Я ставил завесы именно для того, чтобы ни один друид не учуял мою работу. В том числе и от него. Если угодно, я и это покрою клятвой.

Я догадывался об этом. Подозревал, что именно с помощью магии земли Северскому удалось скрыть от меня своё присутствие. Хорошо, что он среагировал быстро. Дал ответ до того, как это сделал я.

Из моих уст это прозвучало бы менее убедительно, ведь сейчас идёт разговор со свидетелем, а не с обвиняемым.

— Не нужно больше клятв, — резко бросил Стужев. — Двух клятв по одному вопросу Уложение не требует. Достаточно. Первое обвинение я нахожу необоснованным. Граф Озёров истолковал события превратно. Разрушение барьера лежит на бароне Северском, и его вина будет рассмотрена отдельно. С барона Дубровского по первому пункту обвинение снимается.

Я позволил себе выдохнуть. Не зря я так долго возился с Северским. Мой план сработал. С одним пунктом разобрались. Осталось ещё два!

Чернов не стал дожидаться, пока ему дадут слово. Он поднялся сам, и Стужев на этот раз не оборвал его, только кивнул.

— Тогда я перейду к своему обвинению, — Чернов говорил быстро, будто боялся растерять решимость. — Этот человек проник на мою землю. Ночью, тайно, как вор. Он похитил мою лодку и скрылся по реке. Я подал жалобу в установленном порядке. И я своё обвинение подкрепил. Я принёс магическую клятву, что факт проникновения и факт похищения имели место. Барона Дубровского на своих землях я видел сам. Лично. И это занесено в протокол ещё неделю назад.

— Да, занесено, — подтвердил Стужев, заглянув в листы. — Факт проникновения и факт изъятия лодки задокументированы и сомнению не подлежат. Обвинение серьёзное, барон Дубровский. Что вы ответите?

А ответить было сложно. Потому что Чернов не врал.

Я и в самом деле пробрался на его землю. Я и в самом деле увёл его лодку. Всё, что он сказал, было правдой, и клятва его держалась крепко, потому что лгать было не о чем.

Взгляды собравшихся дворян снова обратились ко мне, и теперь в них было меньше сочувствия и больше любопытства. Все ждали, как я выкручусь из того, в чём, очевидно, виноват.

Расклад я понял быстро. Да, я был на его земле. Да, я взял лодку. Но я делал это не ради воровства! Чернов держал у себя Павла Демьяновича. Держал силой, в плену, и собирался убить рано или поздно и его, и студентов, которых прихватил заодно как заложников. Я пришёл туда вытащить его, а лодка была всего лишь средством. Угнал бы я телегу, если бы она там стояла, и суть бы не изменилась.

Вот только студентов я в это втягивать не собирался. У нас был уговор. Они исследуют мои земли тихо, не болтают обо мне, а я не показываю, что вообще с ними знаком. Хуже того, я был почти уверен, что Озёров и Чернов уже подобрались к кому-то из университетского начальства. Стоило мне назвать студентов, и из академии пришла бы бумага, что эта троица всю ту неделю прилежно сидела на занятиях. Меня бы выставили лжецом, а это уже будет для меня отягчающим фактором.

Значит, отбиваться надо иначе. И способ у меня уже есть. Мы с Астаховым придумали его заранее и заранее же подготовили.