Еще один шанс (СИ) - Фабров Роман - Страница 40

— Ой, Серёжка, ну и уморил! — отсмеявшись, выдохнула она. — А вот та женщина — молодец, не дала вас в обиду. Знаю я таких бабулек: скучно им на пенсии, вот они и лезут вечно не в своё дело. Тут самое главное — не принимать всё близко к сердцу.

Сергей хитро переглянулся с Соней, кашлянул и, выдержав паузу, торжественно произнёс:

— Кстати, мамуль. У нас для тебя есть ещё одна новость. Грандиозная.

Мария Ивановна удивлённо перевела взгляд на сына:

— Что ещё за новость?

— На премьеру «Бесприданницы» билетов в кассах, понятное дело, уже в продаже нет, — Сергей улыбнулся во весь рот, сияя от гордости за Соню. — Но на служебном входе, прямо на твоё имя, уже лежат две отличные контрамарки в партер! Так что готовься, мам: послезавтра мы с тобой идём смотреть, как наша Сонечка играет.

У Марии Ивановны от неожиданности даже ложка звякнула о край тарелки. Она замерла, переводя ошеломлённый взгляд с сына на Соню, словно не веря собственным ушам. Её длинные пальцы непроизвольно прижались к губам. Голос дрогнул от подступивших слёз искренней, детской радости:

— В партер? Да я же… я же мечтать об этом не смела! В кассах ведь всё смели!

Мария Ивановна, всё ещё не веря своим ушам, потянулась к серванту и достала аккуратный хрустальный графинчик с домашней наливкой и три маленькие рюмки.

— Ну, раз такое дело, давайте что-ли за знакомство? — тепло предложила она, присаживаясь обратно к столу. — Чуть‑чуть, для аппетита.

— Мам, ну ты чего, я же за рулём, — мягко отказался Сергей, качнув головой. — Мне ещё сегодня машину в парк сдавать, диспетчер у нас строгая, мигом учует. Вы с Сонечкой давайте, а я, пожалуй, себе ещё пельменей положу.

Мария Ивановна понимающе кивнула, налила Соне и себе по чуть‑чуть. Женщины пригубили сладкую наливку и незаметно для себя перешли к обсуждению театральных новостей.

— А вы были на «Обмене» на Таганке? — поинтересовалась Соня, слегка оживившись.

— Там такая тонкая работа с прозой Трифонова, режиссёр удивительно точно передал эту душную атмосферу московского быта…

— Ой, ещё нет, билетов не достать, но очень хочу! — с энтузиазмом откликнулась Мария Ивановна. — Зато я снова сходила на их «Гамлета». До сих пор под впечатлением! Владимир Высоцкий в главной роли — это ведь что‑то невероятное: и мощь, и оголённый нерв, и какая‑то особая, почти исповедальная интонация… Я ведь ещё на премьере была, в семьдесят первом, так вот сейчас, спустя годы, спектакль совсем другим стал — глубже, трагичнее.

Внутренний голос Сони — невидимая Элеонора Аркадьевна — мгновенно оживился: театральное искусство было её главным коньком. Этот незримый критик знал репертуар почти всех московских подмостков этого времени если и не наизусть, то уж точно до мельчайших деталей — от премьерных афиш до закулисных баек. Стоило Марии Ивановне вспомнить Таганку, как Элеонора Аркадьевна принялась перечислять Соне тонкие замечания о режиссуре и актёрской игре.

— Да, в «Гамлете» сценография сама по себе уже высказывание, — подхватила Соня, стараясь говорить просто и естественно, но не теряя профессиональной хватки. — Ничего лишнего: лаконичные конструкции, игра света и тени — и вот весь мир сжимается вокруг одинокой фигуры принца. А в «Обмене», мне кажется, режиссёр сделал ставку на подтекст. Там важны не слова, а паузы между ними, не жесты, а их недосказанность… Особенно сильна сцена самоопределения — когда персонажи наконец сталкиваются с правдой о себе.

Мария Ивановна слушала с открытым ртом и искренним восхищением, кивая в такт словам молодой актрисы.

Сергей посидел с ними ещё немного. Слушать про мизансцены, трактовки образов и театральные сплетни ему, простому парню из таксопарка, было откровенно скучно. Эти темы казались ему далёкими и малоинтересными. Извинившись, он тихо поднялся из‑за стола, достал из кармана рубашки пачку «Явы» и вышел на балкон.

Вечерний майский воздух уже дышал прохладой, а над московскими крышами небо медленно наливалось глубокой синевой. Сергей прислонился к перилам, чиркнул спичкой и глубоко затянулся. Огонёк сигареты ярко вспыхнул в наползающих тенях.

На душе внезапно стало неуютно.

«А что дальше? — думал он, глядя на светящиеся окна соседней пятиэтажки. — И как теперь быть? Ведь кто я — обычный водила, крутящий баранку от смены до смены. А она — известная актриса. Да у неё вся жизнь — это вечные гастроли, цветы, аплодисменты и масса влюблённых поклонников… Нужен ли ей будет интересен простой шофёр, когда уляжется эта первая романтика?»

Сергей постарался отогнать нахлынувшие чувства. Расправил плечи, вернул на лицо свою привычную добродушную улыбку — такую, с какой обычно общался с пассажирами, — и уверенно прошёл к столу.

— Ну что, театралы мои, всё мизансцены обсуждаете? — весело подмигнул он Соне, усаживаясь на своё место.

— Мамуль, давай-ка чайку с вареньем попьём, а то на улице уже темнеет — нам ещё ехать.

Мария Ивановна тут же засуетилась, собирая пустые тарелки:

— Ой, и правда, что-то заболтались мы! Сонечка, вы уж простите: я как начну про театр говорить — меня не остановить. Серёженька, ставь чайник!

Вскоре из кухни донёсся свист закипающего чайника, а следом в комнату вернулась Мария Ивановна. В руках она бережно несла стеклянную банку, сквозь которую аппетитно просвечивались крупные ягоды клубники в густом сиропе.

— Вот оно, моё сокровище, — с гордостью выдохнула хозяйка дома, выкладывая ароматное лакомство в хрустальную розетку. — Сама собирала, Серёжка только поливать помогал.

Сергей, как раз заносивший из кухни горячий чайник, при этих словах заметно смутился и поставил его на подставку.

— Мам, ну скажешь тоже… — буркнул он, пряча улыбку, вытаскивая из серванта чайные чашки и ставя их на стол.

— Ну а что такого? — возмутилась Мария Ивановна, разливая крепкий чай по чашкам и лукаво подмигивая Соне. — Пусть Сонечка знает, какой ты у меня.

Она сделала паузу, отставила чайник и, покачав головой, продолжила:

— Он ведь, деточка, в детстве ужас до чего шебутной был. Помню, когда исполнилось ему лет шесть, поехали мы с ним в деревню. Однажды слышу — что кто-то плачет на улице. Выхожу из дома — а это мой Серёжка сидит прямо в крапиве: нос в грязи, весь искусанный, и держит в руках верёвку! — Спрашиваю, что случилось-то, а он и говорит: «Мам, я из бабушкиного козла Борьки хотел сделать настоящего породистого коня, чтобы возить тебя за хлебом!» Хотел его оседлать, да не тут-то было: козёл почуял неладное, рванул через крапиву к забору — и нырнул в дыру, которая там как-то оказалась! Серёжка ревёт — но верёвку из рук не выпускает. Упрямый он был, весь в отца!

Соня не выдержала и звонко рассмеялась, глядя на то, как у бедного Сергея от смущения медленно краснеют уши.

— А вот ещё случай был, уже в первом классе, — разоткровенничалась Мария Ивановна, довольная произведённым эффектом. — Решил он мне сюрприз на Восьмое марта сделать. Тайком взял мою любимую помаду — мне её, кстати, одна знакомая по дружбе из Прибалтики привезла! Нарисовал в комнате прямо на обоях огромный букет роз! Почти во всю стену! Я зашла — у меня дар речи пропал. Ругать вроде надо, а он стоит такой маленький, руки и лицо в помаде и гордо так говорит мне: «Это тебе, любимая мамочка, эти цветы никогда не завянут!» Ну как тут накажешь? Так эти розы у нас до следующего ремонта и прожили.

— Мам, ну прекрати, — со смехом взмолился Сергей, закрывая лицо ладонями. — Соня же теперь решит, что я какой-то хулиган!

— Да что ты, — перебила его Соня, осторожно коснувшись его руки. — Я, наоборот, поняла, что ты очень надёжный человек.

Чай был допит, а розетка с клубничным вареньем показала дно, Соня бросила взгляд на настенные ходики и мягко улыбнулась.

— Мария Ивановна, спасибо вам за этот чудесный вечер и за угощения, — искренне произнесла она, вставая из‑за стола. — Давно я не ужинала так душевно. Но мне, пожалуй, пора. Завтра в театре тяжёлый день: у нас на носу премьера, сами понимаете. Надо как следует отдохнуть и выспаться, чтобы с утра быть в форме.