Еще один шанс (СИ) - Фабров Роман - Страница 21

За столом, плечом к плечу, сидели Верочка и Виктор. При появлении Сони они подскочили, словно нашкодившие школьники, застигнутые врасплох директором.

— Сонечка! А мы тут это… вдвоём вот решили отметить твою премьеру, — затараторила Верочка, судорожно поправляя растрёпанные волосы. — Ты не сердись, мы тут тихонечко, честное слово!

Виктор, чьё лицо раскраснелось не столько от вина, сколько от жуткой неловкости, застыл перед девушкой по стойке «смирно». Даже здесь, в тесноте общаги, он видел в Соне не вчерашнюю буфетчицу, а строгую наставницу, спорить с которой было бесполезно.

Соня молча бросила пальто на кровать и подошла к столу. Глянула на них сверху вниз — пауза затянулась так, что Виктор, кажется, перестал дышать.

— Так, — наконец произнесла она. — Наливайте и мне. Только… есть у нас что-нибудь поизящнее этих стаканов?

Верочка, мгновенно сменив испуг на сияющую улыбку, едва не нырнула под стол.

— Для тебя, Сонь, ничего не жалко! Сейчас, вот тут, у меня припрятан… хрусталь! Помнишь, что мама на двадцатилетие дарила?

— Да ладно тебе, — весело расхохоталась Соня, сама доставая с полки обычную чайную чашку. — Пошутила я, Вера. Наливайте в то, что есть.

Виктор, мгновенно воспрянув духом, схватил бутылку. Пробка глухо хлопнула, шампанское лениво плеснуло через край, заливая газету, но никто не обратил на это внимания.

— За Софью Николаевну! — провозгласил он тост, и в его голосе наконец-то прорезался живой человек, а не зашуганный студент.

— За Соню! — подхватила Верочка, чокаясь и победно вскидывая стакан.

Соня пригубила шипучую жидкость, глядя на эту взбудораженную, счастливую парочку. Ей было очень хорошо. И где-то в самой глубине сознания Элеонора Аркадьевна, привыкшая в своё время к роскошным банкетам, на сей раз лишь снисходительно кивнула и промолчала.

— Софья Николаевна… — слегка поддатый Виктор неловко качнулся и вцепился в спинку стула, как в спасательный круг. — Мы… я… Поздравляю ещё раз. Это было… невероятно. Просто небо в алмазах! — залепетал он, окончательно запутавшись в словах.

Соня смотрела на него без малейшего осуждения — в её глазах застыла мудрая, бездонная усталость человека, который только недавно говорил с Богом, и эхо этого разговора ещё не выветрилось из головы.

— Отмечайте, — негромко бросила она, проходя к своей кровати и привычным жестом вешая пальто на плечики. — Повод действительно хороший.

— Да я уже… я всё, ухожу! — Виктор лихорадочно зашарил по спинке стула, хватая куртку и едва не смахнув пустой стакан. — Поздно уже, метро вот-вот закроют. Вера, спасибо за компанию… Соня, до свидания! Завтра на репетиции буду как штык!

Он боком просочился к двери, боясь даже случайно задеть Соню плечом, споткнулся о порог — и буквально вылетел в коридор. Дверь за ним захлопнулась так, что жалобно звякнула ложечка в стакане.

В комнате повисла оглушительная тишина. Верочка виновато покосилась на подругу, нервно накручивая локон на палец.

— Ты только не обижайся на него Сонь. Витька парень-то так хороший, хоть и со всеми этими вашими театральными тараканами в голове. Просто ты его за этот месяц до полусмерти зашугала своим «царским величием». Он тебя теперь боится больше, чем самого завлита.

Соня тяжело опустилась на скрипучую кровать и прикрыла глаза. Внутри неё Элеонора Аркадьевна иронично фыркнула, поправляя невидимую горностаевую мантию, но на этот раз предпочла промолчать.

Пятый вечер над Театральной площадью висело одно и то же напряжение. В кассах Малого на все вопросы отвечали коротко и беспощадно: «Аншлаг». Табличка «Все билеты проданы» приросла к стеклу, а толпа у входа с вечным «Нет ли лишнего билетика?» начиналась ещё у выхода из метро.

Молодые актрисы, затянутые в жесткие сарафаны массовки, сгрудились у щели в кулисах. В густом гриме их лица казались застывшими масками.

— Ты посмотри на неё… — прошипела Катя, нервно накручивая на палец фальшивую косу. — «Царица Ирина». Голос ведь даже не повышает! Откуда что взялось? Вчера ещё в массовке хвостом за нами ходила, а сегодня — «Ваше Величество».

— Да ладно тебе, — отозвалась другая, до крови кусая губы. — Говорят, Ангелина Степановна ей жемчуга из своих личных запасов выдала. И Смоктуновский вчера перед третьим актом к ней заходил, шептал что-то… Блатная она, вот и всё. Порода, видите ли… Просто в струю попала.

— Тише вы! — рявкнул помощник режиссёра, но ядовитый шёпот не унимался:

— Ишь, как голову несёт. Будто корона и вправду череп давит. Выскочка Бравицкая…

А на сцене в эти секунды дышала иная реальность.

Когда Соня — царица Ирина — медленно выплыла из полумрака палат к царю Фёдору, зал перестал дышать. Это был не просто выход — явление. Тяжёлая парча осыпала планшет сцены золотыми искрами, но Соня несла этот груз так легко, словно это были крылья.

Она не играла святость — она ею жила. В каждом жесте, в том самом «ермоловском» изломе кисти, когда она коснулась плеча Фёдора, читалась неземная печаль и прощение.

В первом ряду «старики» Малого замерли, как изваяния. Ангелина Степановна мертвой хваткой прижала платок к губам. Седой старик-профессор забыл про очки и подался вперёд, боясь спугнуть её полувздох.

— Она не играет жену царя, — едва слышно прошептал он соседке с биноклем. — Она играет совесть Руси.

В финале, когда Соня замерла в луче одинокого софита, в зале повисла та самая легендарная тишина — звенящая, глубокая, исцеляющая. И лишь когда она медленно опустила голову, принимая волю судьбы, зал взорвался. Это был не просто гром аплодисментов — стон признания.

За кулисами шёпот отрезало как ножом. Молодые актрисы невольно попятились, когда Соня, всё ещё не выходя из образа, прошла мимо них. Она их словно не видела. Девушка всё ещё была там, в семнадцатом веке, и в её расширенных зрачках словно отражались свечи царских палат.

Дверь гримёрки не закрывалась. Первыми вошли «мэтры». Ангелина Степановна, не стесняясь черных подтёков туши на щеках, крепко обняла Соню, обдав её густым ароматом «Красной Москвы» и театральной пудры.

— Сонечка… деточка… вы заставили моё старое сердце болеть, — прошептала она. — Сама Пашенная бы плакала.

Иннокентий Михайлович стоял в дверях, сложив руки на груди. Он не произносил пышных фраз, лишь коротко, веско кивнул. В этом скупом жесте было больше признания, чем в любом почетном ордене.

Когда свита мэтров, обмениваясь восторженными замечаниями, наконец удалилась, в коридоре повисла тишина.

Соня начала медленно снимать тяжёлый кокошник, когда в зеркале отразилась тонкая фигура. Это была девчонка — одна из тех, кто ещё час назад ядовито шептался в её сторону за кулисами. Она замерла у притолоки, судорожно сжимая кулаки, бледная, с размазанным гримом.

— Бравицкая… Соня, — голос её сорвался. — Я пришла сказать… Это было нечто. В хорошем смысле слова. Я смотрела на вас из-за кулис и даже забыла, что мне выходить на поклон.

Соня повернулась к ней, не снимая грима.

— Ты хотела о чём-то поговорить? — мягко произнесла она.

— Да, — девушка сделала робкий шаг вперёд, переступила порог гримёрки и тут же замерла. — Научи меня! Как ты это делаешь? Почему, когда на сцену выходишь ты, зал перестаёт дышать? Я заканчивала Щепку, у меня красный диплом, но рядом с тобой я чувствую себя… пустой консервной банкой. Позанимайся со мной. Пожалуйста!

Соня внимательно посмотрела на неё. В её взгляде не было превосходства.

— Ты не представилась, — тихо заметила Соня. — Как мне к тебе обращаться?

— Лиза, — уже тише, сбавляя напор, ответила девушка. — Лиза Егорова.

— Так вот, Лиза… Если ты готова завтра прийти в репетиционный зал за два часа до начала… я попробую с тобой позаниматься.

Пустой репетиционный зал казался заброшенным храмом. Соня — или та, кто теперь смотрел на мир глазами Элеоноры Аркадьевны, — стояла в центре круга, очерченного тусклым светом единственного софита.