Еще один шанс (СИ) - Фабров Роман - Страница 10

Элеонора видела: за напускным безразличием Веры шевельнулся страх. Сонины слова попали точно в цель, чему опытная женщина внутри неё не могла не порадоваться.

— Слушай, — Вера встрепенулась, явно торопясь сменить тему, — я слышала, что на следующей неделе в театр сам Смоктуновский заглянуть обещал. Говорят, на закрытый просмотр. Вот бы хоть краем глаза взглянуть на него, а? Легенда же!

Затем Верочка как ни в чём не бывало затараторила о местных сплетнях. Прежнее её беспокойство улетучилось, сменившись привычной девичью беззаботностью.

Свет в комнате погас, оставив лишь призрачные блики уличных фонарей на потолке. Слышно было, как Верочка, блаженно вытянувшись под одеялом, уютно засопела — у неё завтра был законный выходной. Соня же лежала на спине, закинув руки за голову, и слушала тишину общежития, которая в этот час казалась ей слишком громкой.

Сон не шёл. В голове, словно куски сложной мозаики, складывались события последних дней. Новость о приезде Смоктуновского, брошенная Верочкой между делом, теперь не давала ей покоя.

«Смоктуновский… Кеша», — пронеслось в мыслях Элеоноры Аркадьевны, и сердце предательски сжалось. В той, прошлой жизни они стояли на одной сцене, спорили до хрипоты о трактовке образов и пили коньяк в театральном буфете. Теперь же он — небожитель, легенда, а она — девчонка с тряпкой, чьё имя никому ничего не говорит.

Соня вспомнила, как Вадим или, может быть, Виктор вчера вскользь упоминали о каком-то «закрытом прогоне» для своих. Тогда она пропустила это мимо ушей, занятая грязными стаканами, но теперь картина обретала чёткость.

«Закрытый показ… Смоктуновский в зале… Это шанс. Единственный шанс вырваться из-за прилавка», — пульсировало в висках.

План нужен был дерзкий, почти безумный. Как получить хотя бы крошечную роль? Хотя бы второй план, хотя бы выход без слов, но так, чтобы «тот самый» взгляд Элеоноры Аркадьевны заставил великого Кешу вздрогнуть в первом ряду?

Перспектив не было. Предложений — тем более. Она работала в этом театре всего вторую неделю, и её «карьера» пока ограничивалась виртуозной нарезкой колбасы. Но всё же… её заметили. Пусть пока это были лишь четверо недоучившихся студентов, но их горящие глаза говорили о многом. Она — не просто буфетчица. Она — сила, которую они почувствовали.

«Вторая неделя… — Соня горько усмехнулась в темноту. — Для кого-то это миг, а для меня — вечность в изгнании. Пора переходить из массовки в действующие лица».

Утром её ждала ранняя смена, баба Паша и горы немытой посуды. Но, засыпая, Соня уже знала: она не просто пойдёт на работу. Она пойдёт на разведку.

Утро встретило Соню сырым туманом и дребезжанием будильника. Верочка лишь сладко причмокнула во сне и перевернулась на другой бок, подтянув одеяло до самого носа — заслуженный выходной был для неё священен. Соня же, стараясь не шуметь, быстро оделась, проглотила вчерашний чай и выскользнула из комнаты.

В буфете было пусто и непривычно тихо. Только баба Паша, уже облачённая в свой бессменный фартук, сосредоточенно пересчитывала за стойкой подносы с коржиками.

— Рано ты сегодня, Сонечка, — буркнула она, не поднимая головы. — Рвение — это конечно хорошо, да только от него мозоли быстрее растут, чем зарплата.

Соня подошла ближе и, вместо того чтобы сразу хвататься за тряпку, присела на высокий табурет рядом. Элеонора Аркадьевна знала этот приём: чтобы разговорить такую, как баба Паша, нужно было обязательно сократить дистанцию, но сделать это правильно — не вторгаясь в личное пространство, а создавая ощущение непринуждённой беседы.

— Баб Паш, — вкрадчиво начала Соня, — а правду говорят в общаге, что у нас на неделе Кеша будет? Ну, Смоктуновский?

Буфетчица замерла, и в её руках жалобно звякнула ложка о край кастрюли. Она медленно подняла взгляд, и в её выцветших глазах мелькнуло неприкрытое неодобрение.

— Ишь ты, «Кеша»… — хмыкнула баба Паша. — Язык-то прикуси, Софья. Для тебя он Иннокентий Михайлович, авторитет. А откуда кстати прознала?

— Да ребята вчерашние болтали… — Соня небрежно пожала плечом, стараясь выглядеть равнодушной. — Говорят, показ закрытый, комиссия из главка, и он в жюри. Врут, наверное? Кому они нужны, простые студенты-недоучки?

Баба Паша заговорщицки оглянулась на закрытую дверь зала и придвинулась к Соне.

— Не врут. В четверг приедут, в три часа пополудни. «Вишневый сад» смотреть будут, да отрывки молодёжи. Хотят кровь обновить в труппе, говорят. Только ты, это, нос туда не суй. Там такие интриги вертятся — почище «Макбета». Наше дело — бутерброды резать да следить за тем, чтоб комиссия не проголодалась.

Соня кивнула, старательно пряча торжествующий блеск в глазах.

«Четверг… Три часа…» — повторила она про себя. — «В голове уже начал выстраиваться безумный план».

Софья неторопливо протирала стойку, когда входная дверь тяжело ухнула, и в зал ввалилась вчерашняя компания — на этот раз их было только трое: Вадим Малышев, Виктор Костолевский и шатенка Света Ломакина. Выглядели они так, будто только что пережили кораблекрушение.

Баба Паша, заметив их кислые мины, недовольно прищурилась и с грохотом выставила на прилавок поднос со стаканами, доверху наполненными компотом из сухофруктов.

— Ну чего приуныли, соколики? Опять утренник не задался? — хмыкнула буфетчица, косясь на Соню.

— Трагедия у нас, баб Паш, — глухо отозвался Вадим, обессиленно опираясь на стойку буфета. — Рита уехала. В Смоленск, к матери — там кто-то тяжело заболел. Бросила всё: роль, репетиции… А у нас же показ! Смоктуновский завтра будет!

— Режиссёр в ярости, — подхватил Костолевский, лихорадочно поправляя очки. — Мечется по закулисью, ищет замену Ритке. Роль небольшая, второстепенная — Дуняша в «Вишнёвом саду», но без неё мизансцена разваливается!

Света, до этого молчавшая, вдруг подалась вперёд и впилась взглядом в Соню, которая замерла с тряпкой в руках.

— Мы рассказали о вас Михаилу Григорьевичу, — выпалила она. — О том, как вы Вадима… разделали. Сказали, что у вас тут в буфете зарыт настоящий талант. Он сначала смеялся, а потом велел: «Ведите вашу приму бутербродов с сёмгой, посмотрю на это чудо».

— Сонечка, это шанс! — Вадим вскочил, его глаза горели. — Пойдёмте прямо сейчас. Пока он никого из массовки не утвердил.

Баба Паша, слушавшая этот разговор, только недовольно покачала головой и с силой грохнула об стол пустой поднос.

— Ох, и доиграетесь вы, касатики, — проскрипела она. — Из буфетчиц в актрисы… Ишь чего выдумали! Сонька, не слушай их, закружат голову — потом и здесь место потеряешь, и там локтями вытолкают.

Но Соня уже не слушала ворчание старухи. Элеонора Аркадьевна внутри неё медленно расправляла плечи. Дуняша? Массовка? Неважно. Главное — снова ступить на эти доски, вдохнуть пыльный запах кулис и почувствовать жар софитов.

— В Смоленск, значит… — негромко повторила Соня, и в её голосе снова прорезалась сталь. — Ну что ж. Пойдёмте знакомиться с вашим Михаилом Григорьевичем. Баб Паш, я на пятнадцать минут, подменишь?

Баба Паша только махнула рукой, пряча глаза, в которых на мгновение промелькнуло не то сочувствие, не то горькая память о чьих-то разбитых надеждах.

Репетиционный зал встретил Соню полумраком и запахом пыльного бархата. Михаил Григорьевич, грузный мужчина с седой гривой и очками на кончике носа, сидел в первом ряду, уткнувшись в режиссёрский экземпляр пьесы. Он нервно черкал что-то карандашом, не поднимая головы.

— Ну, где вас черти носят? — проворчал он, услышав позади шаги. — Мариночка, деточка, раз уж ты пришла, сбегай в буфет. Пусть мне организуют чаю. Покрепче, без сахара. Горло сохнет от этих мизансцен.

Видимо, он принял наши шаги за свою помощницу, поэтому даже не удивился, когда в ответ на просьбу никто не откликнулся.

Студенты замялись, переглядываясь. Соня замерла у входа. Элеонора Аркадьевна внутри неё лишь иронично вскинула бровь.

— Михаил Григорьевич… — осторожно начал Вадим, делая шаг вперёд. — Так вот же она — та, кого вы хотели посмотреть.