Еще один шанс (СИ) - Фабров Роман - Страница 1

Еще один шанс

Глава 1

Она сидела в кресле, которое, по легенде, помнило ещё Станиславского — во всяком случае, так любила повторять сама Элеонора Аркадьевна. Потрёпанная обивка, рассохшиеся деревянные подлокотники, скрип, который впитал в себя стоны сотен обиженных абитуриентов. Кресло скрипело, колени ныли, а в душе зрело привычное апрельское раздражение.

Шёл первый тур предварительного отбора. Абитуриенты один за другим читали чтецкую программу — басню, стих, прозу — перед строгой комиссией. В аудитории царила тишина, нарушаемая лишь нервным покашливанием и шумом проезжающего по улице трамвая.

Рядом сидели два аспиранта с кафедры актёрского мастерства, их лица выражали явное недовольство. Они невольно поморщились, переглядываясь друг с другом после выступления только что покинувшего аудиторию молодого паренька. Этот самоуверенный юноша, который почему-то уже возомнил себя прирождённым актёром, читал басню, то и дело запинаясь и заикаясь от волнения через каждое слово.

— Следующий! — крикнула командным тоном Элеонора Аркадьевна. Её голос эхом отразился от выкрашенных в бежевый цвет стен аудитории.

В дверь впорхнула девушка. Лёгкая, словно пёрышко, звонкая, как колокольчик. Огромные карие глаза, в которых читалась смесь надежды и страха, русая коса до пояса, чуть выбившиеся из причёски пряди. Элеонора Аркадьевна окинула её профессиональным взглядом, который за сорок лет работы научился видеть всё: талант, глупость, страх, амбиции и даже наличие влиятельных покровителей.

— Имя, фамилия?

— Зайцева Александра, — едва слышно выдохнула девушка, теребя края нарядного платья.

— Зайцева, — повторила Элеонора Аркадьевна, машинально посмотрев в окно, за которым шумел весенний город. — Что будете читать, Зайцева?

— Я подготовила… ну, это… отрывок из «Чайки». Нина Заречная, — пролепетала девушка, краснея.

— Боже мой, — простонала Элеонора Аркадьевна, устало закрывая глаза. Её лицо исказила горькая усмешка. — Ещё одна Нина. «Уже, наверно, десятая за эту неделю!» — подумала педагог, однако озвучивать свои мысли не стала.

— Чехов, Зайцева, — назидательно заявила Элеонора Аркадьевна, — это не какой-то современный писатель. Это классик! Его надо чувствовать. Им нужно жить! А вы, Зайцева, пока ничего с своей жизни ещё не видели. Откуда вам знать, что чувствует Нина — глубоко уставшая, измученная актриса, которая внутренне повзрослела и укрепилась в своей вере? Ладно, показывайте.

Девушка начала. Элеонора Аркадьевна слушала с закрытыми глазами, и лицо её медленно вытягивалось от изумления. Губы сжались в тонкую линию, а пальцы нервно барабанили по столу. В отрешённой позе опытного педагога читалось то ли раздражение, то ли надежда на чудо… которое могло изменить весь ход сегодняшнего прослушивания.

Через минуту она открыла глаза, резко выпрямившись в кресле.

— Стоп! — резко сказала она, подняв руку. — Стоп, Зайцева! Вы где учились?

— Нигде, — растерянно пролепетала девушка, опустив глаза. — Ну, то есть школа, драмкружок…

— Врёте! — отрезала Элеонора Аркадьевна, подавшись чуть вперёд. — Драмкружок такому не учит. У вас глаза живут отдельно, голос отдельно, а душа вообще где-то в отпуске. Но что-то в вас есть… Что-то есть, Зайцева. Садитесь вон туда, на лавочку. Будете слушать остальных.

Девушка опустилась на лавку, не веря своему счастью. Элеонора Аркадьевна посмотрела на неё пронзительным взглядом и подумала: «Господи, опять вот таких учить… Снова вкладывать в них душу, а они потом уйдут в рекламу или замуж выскочат за богатенького папика. Но без этого никак нельзя. Театр без молодёжи мёртв. А молодые без опытных педагогов — это просто дети, которые думают, что играть — это громко драть горло».

— Следующий! — крикнула она громче прежнего. Её голос звучал твёрдо, несмотря на усталость, накопленную за долгие годы работы.

Вошёл парень. Самоуверенный, с наглыми глазами и портфелем из кожзама, который он небрежно бросил на стул.

— Слушаю вас, — сказала Элеонора Аркадьевна, уже зная, что этот ей не понравится. Её пальцы нервно всё так же постукивали по столу.

— Я буду читать Маяковского, — объявил молодой человек, выпятив грудь.

— Боже, ещё один Маяковский, — простонала она, закатив глаза. — Читай. Только без надрыва. Маяковский не терпит, когда его любят слишком громко.

Парень начал. Элеонора Аркадьевна слушала минуту, потом резко его перебила:

— Молодой человек, вы кого сейчас декламировали? Танкиста? Революционера? Тракториста? — её голос звучал резко и пронзительно.

— Я… я Маяковского, — растерялся парень, побледнев.

— Маяковский был нежный, — сказала она тихо, наклонившись вперёд. — Он был огромный и нежный. Как медведь, который боится раздавить цветок. А вы орёте, как будто у вас зарплату на работе задержали. Снимите свой пафос. Наденьте душу. И приходите через год. Если не перебеситесь.

Парень вылетел, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла. Элеонора Аркадьевна посмотрела на Зайцеву, устало потирая виски:

— Видела? И таких через одного. Они приходят за славой, а не за театром. А театр, Зайцева, — это когда ты не только получаешь, но всё ему отдаёшь. Ты готова к этому?

— Следующий! — снова крикнула она хорошо поставленным голосом, и в аудиторию буквально влетела новая жертва театральной педагогики.

Она вышла на улицу, и первое, что почувствовала — воздух. Апрельский, московский, тот самый с примесью бензина и весенней прохлады. Где-то во дворах орали дети, а на скамейках грелись первые смельчаки, скинувшие пальто, подставляя лица солнцу.

Элеонора Аркадьевна остановилась на крыльце, оперлась на палочку и глубоко вздохнула. Колени ныли — постоянная ноющая боль не давала о себе забыть ни на минуту. Они ныли всегда, но сегодня — как-то особенно. Ещё раз окинув взглядом весенний город, старушка медленно побрела к метро.

— Господи, — пробормотала она себе под нос, тяжело ковыляя по аллее, — зачем я это делаю? Зачем я каждый год просматриваю сотни юных лиц, если из них в профессии остаются единицы?

Дорога пробудила воспоминания: в те годы она, совсем ещё юная актриса, могла репетировать сутки напролёт. И тело не знало усталости. А что сейчас?

Она вспомнила тех девчонок, что когда-то пролетали мимо неё, словно стая испуганных воробьёв. Красивые, молодые, с горящими глазами. Они выходили с прослушивания и сразу же, едва сдерживая эмоции, бежали к подружкам — обсуждать, плакать, смеяться. Как сама когда-то поступала в театральное…

Зачем она тогда, в семьдесят пятом, распрощалась с карьерой актрисы? Буквально все пророчили ей успех. Все до единого. Мастера говорили: «Элеонора, у вас потрясающие данные, ваши глаза буквально светятся, когда вы на сцене, а каков темперамент — театр словно создан для вас!» А она тогда упёрлась. Твёрдо решила: буду учить. Буду воспитывать новое поколение актёров, а не играть сама. Тогда ей казалось, что это правильный выбор.

Глупость? Гордость? Девичьи амбиции — хотелось быть не просто актрисой, а той, кто создаёт их? Она и сейчас не знала ответа на этот вопрос. Наверно, ради этих единиц. Ради той искры, которая иногда вспыхивала в глазах — как сегодня у той же Зайцевой. Ради того, чтобы через двадцать лет кто-то сказал: «А меня учила Элеонора Аркадьевна». Ради возможности передать свой опыт, свою любовь к театру.

Она вошла в метро, медленно спустилась по эскалатору, крепко держась за поручень. Палочка мешала, но без неё было никак. В вагоне молодой парень уступил место, и она села, поблагодарив его кивком. Закрыла глаза, погружаясь в свои мысли, где снова и снова звучали голоса её воспитанников.

Поезд стучал колёсами, покачивало, а в вагоне пахло чужими духами и влажной обувью. Элеонора Аркадьевна думала о том, что сейчас, в свои шестьдесят восемь, она заработала себе пенсию, которую даже стыдно называть деньгами. И ещё работает. Работает, потому что такие, как она, нужны. Потому что в театральных вузах опытных педагогов — по пальцам пересчитать. И её держат, обещают, заманивают финансами. А она держится — не за пустые обещания, а за то, что без этого уже не видит свою жизнь.