Войны скавенов. Черная чума - Вернер К. Л. - Страница 163

— Так, значит, вы пришли к нам как равные к равным? — усмехнулся герцог Шнайдерайт. — Ваши земли в руинах, города захвачены чудовищами и варварами, а вы утверждаете…

Усмешка герцога угасла под свирепым взглядом повелителя.

— Надеюсь, ваша милость простит тех из нас, чья гордыня оказалась выше добросердечия, — извиняющимся тоном обратился Мандред к баронессе, сопроводив свои слова поклоном. Он предостерегающе посмотрел на остальных дворян. — После любого завоевания или битвы в людях горит пламя. В пылу схватки человек должен быть охвачен определенной смелостью, если, конечно, он собирается победить. Прискорбно, что эта же самая смелость заставляет некоторых из них забыть, что смирение тоже является одной из рыцарских добродетелей.

— Я ценю ваше отношение, ваше высочество, — вступил граф ван дер Дуйн, — но я должен повторить слова моих нордландских союзников. Не ради милостыни мы бросили вызов лесу Теней и пересекли развалины Драквальда. — На этот раз граф обратился к баронессе, заручившись ее безмолвным разрешением продолжить. — Мы пришли отдать дань уважения Волку Зигмара, — произнес он твердым, как камень, громовым голосом. — Мы пришли принести клятву верности могущественному сюзерену, которого назовем своим повелителем.

У одних членов Совета речь графа вызвала изумленные возгласы, у других — лишь презрительные смешки. Мандред хранил стоическое молчание, раздумывая над обеими реакциями. Не слишком дальновидные дворяне были в восторге от перспективы контролировать соседние земли. К их мечтаниям о владениях в Драквальде теперь добавилось видение богатых поместий в Вестерланде и Нордланде. Другие члены его Совета, более практичные или более дальновидные, могли оценить тяжелые обязательства, которые верность этих земель накладывала на Мидденланд и Мидденхейм. Им предстояло взять на себя ответственность за защиту этих земель. Для того чтобы понять, насколько тяжела такая ответственность, достаточно было посмотреть на развалины Карробурга.

— Волк, решивший кормить заблудившегося щенка, принимает его в стаю, — произнес Ар-Ульрик. — Но он должен быть осторожен, чтобы стая не ослабла от его сострадания. — Старый священник посмотрел на Мандреда. — Если приходится кормить слишком много ртов, это может погубить всю стаю.

Сидевший по правую руку графа Хартвиг опроверг осторожную философию Ар-Ульрика.

— Если стая хочет выжить, она должна расти, — заявил зигмарит. — Стая, которая отрекается от своих, все равно что мертва.

— Если попытаться спасти все, может выйти так, что не спасешь ничего, — возразил Ар-Ульрик, и сидящие вельможи многозначительные закивали в ответ на его слова.

И вновь Мандред задумался. Когда он был молод, наставник учил его быть осторожным в суждениях. Готовя юного принца к тому, что однажды ему придется править великим городом, учитель наставлял его, что у каждой проблемы есть две стороны. Однако с возрастом Мандред понял, насколько ошибочна такая точка зрения. Большинство проблем в мире слишком сложны, чтобы ограничиваться только двумя сторонами. Он подумал о словах Ар-Ульрика. Мудрый старый волк призывал к осторожности, советуя защищать то, что уже завоевано. Он предостерегал от того, чтобы тянуться к большему, рискуя всем остальным. Точно так же он видел насквозь суть советов Хартвига. Зигмарит был учеником первого императора, и для него мечта об Империи была больше, чем политика и власть: это был священный долг. Человечество, объединенное единой короной, единым голосом и единым троном, — в такую судьбу веровал Хартвиг. Это было то, к чему он стремился направить человека, судьбой которого, как он считал, должен управлять.

Мандред припомнил странную встречу с ведьмой в лесу. Он задумался о той судьбе, которая, по словам Хульды, предначертана ему богами. Припомнил ее слова о том, что человек, который бежит от власти, является единственным, кто способен владеть ею.

Когда граф Мидденхеймский озвучил свое решение, оно не было простым эхом советов жрецов, сидящих по обе стороны от него, и не являлось отражением честолюбия его придворных или осторожности вассалов. Выбор был за ним, принадлежал ему одному.

— Я не могу принять вассальную клятву Вестерланда и Нордланда, — сказал Мандред и пристально посмотрел на посланников. — Принять ее — значит принять власть над народом и землями. Но я вынужден это отвергнуть. — Он указал на сидевшего рядом Хартвига. — Есть те, кто хотел бы видеть меня в роли императора, но я лишен подобных амбиций. Я не мечтаю об Империи.

С каждым сказанным словом граф ван дер Дуйн все больше горбился в своем кресле, лицо его вытягивалось, а глаза наполнялись отчаянием. Он возлагал надежды на собранную Мандредом армию, мечтая развернуть ее на запад, чтобы она изгнала норсов из его города, как изгнала скавенов из Карробурга. Удрученный, он собрал все свое достоинство, чтобы не разрыдаться перед дворянами Мидденхейма.

Баронессе Карин в большей степени удалось сохранить спокойствие: отказ Мандреда вызвал у нее не отчаяние, а гнев.

— А о чем мечтает Волк Зигмара? — с вызовом спросила она.

Мандред встал и отошел от стола. Медленно вытащил из ножен Кусаку и показал рунный клык курфюрсту Нордланда.

— Мидденхейм достаточно велик, чтобы им править, — сказал он.

Пристыженная баронесса попыталась было отвести глаза от его свирепого взгляда, но поймала себя на том, что эти глаза приковали все ее внимание.

— Моя мечта, — продолжал Мандред, медленно обходя стол, и шаги его, как и слова, эхом отдавались в разрушенном храме, — достаточно смела. Я мечтаю о том, что касается всех людей. Мечтаю о землях, разобщенных жадностью и наследованием, но объединившихся под общей надеждой и общим чувством собственного достоинства. Моя мечта опирается не на стремление к завоеваниям и господству, она зиждется на гордости, что горит внутри каждого нобиля и простолюдина.

Мандред посмотрел на графа ван дер Дуйна.

— Я отвергаю вассальную клятву Вестерланда, — повторил Мандред и протянул руку потрясенному графу. — Вместо этого я предлагаю дружбу и братство. Я приглашаю вас вступить в братство Мидденхейма.

Воцарилась потрясенная тишина. Граф ван дер Дуйн встал и сжал руку Мандреда. В его глазах стояли слезы.

— Вот моя мечта, — объявил Мандред. — Не Империя, перекованная в огне завоеваний, а соседи, объединенные союзом взаимной защиты и уважения. Оглянитесь: кругом разрушение, которое пожинает народы поодиночке! Та же мерзкая чума поражает другие земли, порабощает народы! Останемся ли мы равнодушными к их крикам? Оставим ли их тем же паразитам, что пытались разграбить наши собственные дома? Говорю вам: человек, способный на подобную трусость, позорит своего отца, деда и всех своих предков, что когда-либо жили под солнцем.

Мандред взмахнул Кусакой, и клинок сверкнул в солнечном свете, струящемся сквозь разломанную крышу храма.

— Нужен ли нам император? Это вопрос для всех народов и всех земель. И этот вопрос подождет, пока с этих земель не будет изгнан последний скавен!

Он с яростью опустил рунный клинок, вонзив его в обугленную поверхность стола.

Страсть государя заставила дворян вскочить со своих мест. Он вскинули кулаки, приветствуя человека, который прошел через Священное Пламя, героя, спасшего их город, воина, приведшего их к освобождению Драквальда. Может, они и были слишком ничтожны и эгоистичны, чтобы разделить его мнение, но этого было достаточно, чтобы Мандред смог увидеть будущий путь. Куда бы ни вел Волк Зигмара, они последуют за ним. Дворяне приветствовали своего правителя, но баронесса Карин хранила молчание. Ее тоже не оставили равнодушной слова Мандреда, но когда она взглянула на него, в глазах ее вспыхнуло пламя честолюбия.

Сеньора Мирелла ждала его у разбитого образа Верены. Ее улыбка лучилась теплом, которое Мандред ощутил всем телом.

— Те, кто строил это здание, похоже, отлично разбирались в секретах акустики, — сказала Мирелла. — Я слышала вас даже здесь.