Войны скавенов. Черная чума - Вернер К. Л. - Страница 12

Впрочем, глаза графа выдавали, что это впечатление обманчиво. Они были окаймлены темными кругами, в сапфировых глубинах таилось беспокойство.

— Значит, мы пришли к согласию, — сказал граф Гунтар. — Мидденхейм нельзя ослабить ради успокоения развращенного императора. Мы не распустим наших солдат и не опустошим городскую казну, чтобы заплатить несправедливый налог.

В ответ на это собравшиеся дворяне закивали. Тан Хардин погладил светлую бороду и нахмурился при мысли об алчности вконец зарвавшегося императора. Даже самый помешанный на золоте гном не додумался бы до такого, как идея Бориса обложить налогом динстманнов и тем самым окончательно искоренить их, оставив Империю обезоруженной и беззащитной.

Граф Гунтар ходил вокруг стола, разглядывая своих советников одного за другим.

— Вы все знаете, что значит не подчиниться императору Борису. Он сможет поднять армию, дабы завладеть тем, что считает своим по праву.

— Пусть попробует, — проворчал великий магистр Арно, сжимая кулак. — Крысюк не захватит Ульриксберг.

— А ему и не придется, — предостерег виконт фон Фогельталь, камергер графа. — Просто возьмет в осаду гору и отрежет нас от остального Мидденланда. Наши воины хороши, но у императора Бориса их попросту намного больше.

Граф Гунтар кивнул, соглашаясь с замечанием камергера.

— Именно поэтому я решил, что мы должны создать запасы на случай карательных мер, которые может предпринять император. Необходимо удвоить налог с урожая на крестьянские хозяйства в окрестностях Ульриксберга. Я хочу, чтобы до начала зимы наши амбары были полны до краев. Мы можем рассчитывать, что император Борис дождется весны, прежде чем начать кампанию на севере, но каждый день после начала оттепели, что он проведет в Рейкланде, будет даром Ульрика.

— Рауграфы и ландграфы не обрадуются новым обязательствам, — возразил герцог Шнайдерайт.

— Ситуация из ряда вон выходящая, — рявкнул на него граф Гунтар. — Если мы хотим уцелеть, все должны чем-то пожертвовать. — Он перестал расхаживать вокруг каменного стола и положил руки на холодную гранитную поверхность. — С этой целью я издал указ, что Судгартен и Кёнигсгартен надо распахать. Это будет теперь пахотная земля. Все семена, которыми мы располагаем, необходимо посеять без промедления до первых заморозков. — Он вздохнул, глядя на обеспокоенные лица советников. — Это не поможет, если император Борис будет действовать быстро, но, если он промедлит, мы сможем собрать урожай, прежде чем его армия возьмет в осаду Ульриксберг.

Многие дворяне мрачно кивнули в ответ на это практичное решение. Они будут сожалеть о парках с их пестрыми цветниками и кустами, но еще больше пожалеют, если город начнет голодать.

— У нас есть еще один повод для беспокойства, ваше высочество. — Все посмотрели на престарелого Ар-Ульрика, когда верховный жрец заговорил. Он был не просто одним из советников графа. Главное духовное лицо культа Ульрика, могущественнейший из жрецов Мидденхейма, почитаемым ульриканцами всей Империи, представитель их божества на земле.

Ар-Ульрик поднялся с кресла, единственным зрячим глазом окидывая комнату.

— В далеких провинциях свирепствует чума — в Сильвании и Штирланде. Если болезнь выплеснется за их границы, в Талабекланд и Хохланд, в наш родной Мидденланд, то нужно будет готовиться к притоку беженцев.

— Мы уже приняли три тысячи вестерландцев, — проворчал виконт фон Фогельталь. — И еще две тысячи драквальдцев. Город не выдержит больше.

— И не надо, — заявил граф Гунтар. — Мы должны защитить Мидденхейм. Одно дело — принять бегущих от врага, но наступит момент, когда милосердие будет равно безответственности. — Он помолчал, собираясь с мыслями, взвешивая решение. — Нет, ваше преосвященство, — сказал он Ар-Ульрику, — Мидденхейм не примет бегущих от чумы. Всех, кто попытается пройти по гатям, всех, кто приблизится к Ульриксбергу, — их вырежут, словно собак. Любого, кто попробует войти в город, остановят у подножия горы.

Ар-Ульрик склонил голову.

— Если таково ваше решение, я должен просить дозволения сообщить о нем в Храм Шалльи. Жрицы захотят все узнать и, соответственно, откорректировать планы.

— Дозволяю, — сказал граф Гунтар. — Но вы должны также сообщить в храме, что любой, кто примет беженцев, перекроет себе путь в город. Исключений не будет, даже для жриц.

Пораженный жестокостью отцовского приказа, Мандред вышел из укрытия и вернул картину на место. Ему было худо при мысли о том, что отец может быть столь бесчувственным и покинуть в беде больных и отчаявшихся, повернуться спиной к взывающим о помощи.

Он всегда восхищался мудростью отца, но мудрость — ничто в сравнении с состраданием.

Мандред поклялся себе, что, когда станет графом, будет и мудр, и сострадателен. Он не станет трусливым тираном, как отец.

Альтдорф

Кальдецайт, 1111

Через Рейк в сторону Альтдорфа дул холодный ветер, напоминая всем, кто его чувствовал, что осень уже тянет когти, чтобы захватить мир. Столицу ждала тяжелая зима. Пугающие слухи о неурожаях в Штирланде и Сильвании подтвердились, когда дворяне Пфейльдорфа и Виссенбурга начали жаловаться императору на то, как мало пшеницы и проса привозят по реке. Торговля зерном из провинций достигала лишь Мордхейма и Талабхейма. Солланд и Виссенланд, где в основном разводили овец и занимались виноделием, не могли ничего запасти на зиму. Цены на продовольствие в Нульне взлетели, и урожай, собранный на многих землях Рейкланда, не дошел до традиционного рынка в Альтдорфе.

Перспектива голодной зимы, однако, подтвердилась в последние недели перед сезоном пивоварения. Именно тогда указ императора Бориса, направленный против динстманнов, принес свои уродливые плоды. Распущенные со службы знатными господами, не в силах найти работу, чтобы прокормить себя, простолюдины объединились вокруг старого седого зачинщика по имени Вильгельм Энгель. Ветеран многих кампаний, служивший адъютантом у генералов и полководцев, Энгель организовал своих людей по-военному и добился от них дисциплины. В последние недели Брауцайта[!Брауцайт — месяц пива по имперскому календарю. — Прим. ред.!] он вывел пять тысяч голодающих солдат на улицы Альтдорфа, чтобы призвать к ответу императора, ради которого они сражались.

Со всей Империи, из каждой провинции стягивались динстманны. Каждое утро делегация от Энгеля появлялась перед мраморными воротами имперского дворца с петицией, просьбой аудиенции у императора и возможности озвучить ему свои нужды. Требования Энгеля были просты: хлеб, чтобы накормить своих людей, и работа, чтобы они могли себя содержать.

Шли недели, а делегаты от Энгеля все еще добивались аудиенции у императора. Участники Хлебного марша, как это теперь называли, заняли поля и луга Альтдорфа, на которых выстроили импровизированные жилища. Самые обширные поселения находились на просторах Альтгартена, и покой старого парка нарушили шум, грязь и нищета. Жители Альтдорфа презрительно называли это место Хлеббургом, Хлебным городком, проклиная его оборванных обитателей.

Присутствие такого количества отчаявшихся бездомных людей беспокоило жителей Альтдорфа. Маленькие крестьянские хозяйства, помогавшие прокормить город, беспрестанно страдали от воров и браконьеров. Пастухи держали скот в домах, амбары напоминали теперь военные лагеря, охраняемые круглые сутки. Днем жители Альтдорфа вздрагивали, слушая вести из конюшен фон Верра, откуда ночью увели всех животных. Остальное становилось понятно при виде костров, на которых в Хлеббурге готовили еду.

С башен Рейкшлоссе открывался вид на эти трущобы. Патрулируя бастионы крепости, рейкскнехты смотрели, как участники Хлебного марша Энгеля все прибывают. Парк постепенно поглощали жуткие халупы, и сердца рыцарей охватывал холод. С высоты они видели страшную угрозу, растущую прямо внутри городских стен.

Барон Деттлеб фон Шомберг, совершавший утренний моцион, чувствовал в воздухе напряжение. Три круга по стенам замка — такова была его привычка с тех пор, как он стал великим магистром рейкскнехтов. Фон Шомберг считал, что сочетание движения и свежего воздуха укрепляет здоровье и способствует ясности ума. Однако этим утром он совершал уже пятый обход стен, а мысли все еще путались от ужаса.