Две жизни. Часть 1-4 - Антарова Конкордия - Страница 77

У хозяина оказались чудесные орхидеи; нашлись у него и пармские фиалки. Иллофиллион вместе с капитаном заказали какие-то причудливые и фантастические корзины из белых орхидей, из розовых гардений и роз. Фиалки мы должны были подарить Анне, а розы – ее матери и Жанне.

Нагруженные легкими плетеными корзинами, где в сырой траве лежали цветы, мы вернулись все втроем к нам в отель. Времени оставалось только на то, чтобы переодеться и ехать к Строгановым. Капитан сидел на балконе, и до меня долетали обрывки его разговора с Иллофиллионом. Иллофиллион говорил ему, что вскоре приедет Ананда, с которым он его обещал познакомить. Кроме того, он обещал капитану ввести его в дом Строгановых, чтобы послушать прекрасную игру и пение Анны.

– Я вам буду более чем благодарен, доктор Иллофиллион. Вечер, проведенный с вами в обществе красавицы-музыкантши, даст мне, быть может, возможность оценить талант по-иному, чем таланты выступающих за плату сценических деятелей. Однажды каверзный Левушка царапнул меня по сердцу, задав вопрос, как бы я отнесся к жене, играющей для широкой публики. И я до сих пор не знаю ответа на этот вопрос, – задумчиво говорил капитан.

– Наш Левушка недаром обладает глазами как шила. Просверлил в вашей душе дыру, а пластыря мира не приложил, – засмеялся Иллофиллион.

– Нет, никто не может научить меня миру. Мне приятны только бури, безразлично, на море они или на суше, но всюду со мной и вокруг меня – только бури.

Тут я вышел, переодетый в белый костюм из тонкого шелка, заказанный для меня Иллофиллионом, в черном галстуке бантом, в черном поясе-жилетке и с гарденией капитана в петлице. Волосы мои уже отросли и ложились красивыми кольцами по всей голове.

– О, да вы красавец сегодня, Левушка! Помилосердствуйте, Жанна окончательно очаруется вами, – воскликнул капитан.

Но ни его ирония, ни внимательный взгляд Иллофиллиона меня не смутили. Я был полон мыслями о Флорентийце и брате и твердо решил ни разу не превратиться сегодня в «Левушку – лови ворон».

Мы спустились вниз, простились с капитаном и, бережно держа корзинки с цветами, сели в коляску.

У подъезда дома Строгановых стояло несколько экипажей. Я понял, что обед будет не очень семейным, что, кроме нас, будут еще гости, но еще раз дал себе слово быть достойным Флорентийца и собрать все свое внимание, думая не о себе, а о каждом из тех, с кем я буду говорить.

В просторной светлой передней дома Строгановых, где по двум стенам стояли высокие деревянные вешалки, висело много летних плащей и лежали целой грудой всевозможные шляпы.

Два турка-слуги взяли у нас шляпы, помогли нам вынуть цветы. Я был поражен, какое чудо искусства – две бутоньерки[6] из фиалок – оказалось в моей корзинке; а у Иллофиллиона были три букета роз на длинных стеблях, каждый из которых был связан прекрасной восточной лентой. Иллофиллион подал мне букет розовых роз, взял у меня одну бутоньерку из фиалок и сказал:

– Иди за мной, Левушка. Я подам букет старой хозяйке и Анне. Ты подашь фиалки Анне и розы Жанне. Не робей, держись просто и вспоминай, как держит себя Флорентиец.

Сопоставление высоченной и величественной фигуры моего обожаемого друга с моей фигурой среднего роста и хрупкого сложения, его манер – простых, но величавых – с моей юркостью, и мысль о том, как хорош бы я был, величественно выступая в подражание ему, показались мне такими комичными, что я едва удержался от смеха; но улыбки удержать я не смог, и с нею вошел в гостиную.

Здесь были одни мужчины, и гостиная скорей походила на курительную комнату, так в ней было накурено.

– Ну, вот и вы, – услышал я голос Строганова, шедшего нам навстречу. – Я думаю, мои дамы начинают уже беспокоиться о своих кулинарных изысках и приходят в плохое настроение. Мы ждали вас по-семейному раньше, а вы, столичные франты, пришли по этикету, за четверть часа, – смеялся он, пожимая нам руки. – Пойдемте, я познакомлю вас с моей старой хозяйкой. А со всеми остальными и знакомить не буду. Все равно перепутаете всех оглы и паши, – взяв Иллофиллиона под руку, продолжал он.

Он подвел нас к величавой пожилой, но еще не старой женщине в черном шелковом платье, очень простом, но прекрасно сидевшем на ее статной, немного полноватой фигуре.

Увидев лицо дамы, я был поражен. Косы на ее голове лежали тяжелой короной и, к моему удивлению, были пепельного цвета. Глаза черные, овал лица продолговатый, цвет кожи смуглый, почти оливковый, руки прелестные. Передо мной стояла Анна – и все же совсем иная. Все в матери напоминало дочь, но… какая разница, какая пропасть лежала между этими двумя несомненными красавицами.

– Я очень рада видеть вас у себя, – сказала она Иллофиллиону, принимая цветы и благодаря за них. – Муж мой мне говорил так много о вас.

Голос у нее был тоже низкий, как и у Анны, но и здесь была пропасть. Он был хрипловатым, и в нем звучали нотки избалованной красавицы, привыкшей всех побеждать и поражать своей красотой. Мне она едва лишь улыбнулась, сейчас же переведя взгляд на высокого турка в феске и европейском платье и продолжая начатый с ним раньше разговор. У меня не было времени размышлять о жене Строганова, так как нам навстречу шла Анна, но какая-то ледяная струйка пробежала по моему сердцу, и я пожалел Строганова.

Анна была в белом кисейном платье; черные косы, как обычно, лежали по плечам, глаза сияли, опять вызвав во мне воспоминание о глазах-звездах Ананды. Она протянула Иллофиллиону свою дивную руку, которую он поцеловал, и радостно сверкнула глазами, принимая от него фиалки.

– Наконец-то, – сказала она. – Всякого сюрприза я могла ждать от вас. Но чтобы вы подарили мне фиалки…

Когда же я, в свою очередь, подал ей еще один букет фиалок, она точно задохнулась, так глубоко было ее удивление.

– И вы, и вы достали для меня мои любимые цветы, – тихо сказала она, беря меня под руку и отводя с середины гостиной, где мы стояли, привлекая общее внимание. – Вы с вашим братом чересчур балуете меня. О, если бы вы знали, эмблемой какого счастья служат для меня эти цветы.

– Я знаю, – сказал я необдуманно. Увидев необычайное удивление на ее лице и поняв, как глупо я попался, я не дал ей опомниться и попросил указать мне, где в этой огромной комнате сидела Жанна. Удивление на чудесном лице Анны сменилось наконец смехом.

– Чудак вы, Левушка, – сказала она. – Вы меня так было озадачили, – и она еще веселее засмеялась. – Ну, вот вам Жанна и князь. Веселитесь, я же пойду выполнять свои обязанности хозяйки. Вы будете сидеть возле меня, вернее, между мной и Жанной за обедом, так как ни одна из нас не пожелала уступить вас никому, – и, улыбаясь всем нам троим, она нас оставила. Я подал Жанне розы и сел подле нее на турецкое низкое кресло.

Я не мог ни осмотреть комнаты, огромной, с опущенными гардинами и массой зажженных ламп, ни наблюдать движущихся по ней людей, разговаривающих весело и громко, часто по-турецки, так как Жанна сыпала сотню слов в секунду, все время требуя от меня внимания. Главное, чем она была недовольна, так это тем, что я оказался ее соседом по правую руку, а не по левую, где должен был сидеть князь.

Наконец мне удалось перебить ее и спросить князя, в каком состоянии он оставил жену.

– В очень хорошем, Лев Николаевич, – ответил князь. – Княгиня уже пыталась держать в руке чайную ложечку и радовалась как дитя.

Тут открылись двери столовой, и хозяин, стоя на пороге, пригласил нас к столу.

Анна уже спешила ко мне. Одна бутоньерка фиалок была приколота к ее груди и резко выделялась на белом фоне платья, еще больше подчеркивая мраморно-белую кожу ее лица и шеи.

Подав ей руку, я двинулся в шеренге пар, увидя впереди себя мать Анны с тем элегантным турком, с которым она разговаривала при нашем появлении.

Когда я занял указанное мне Анной место, то оказался не только между нею и Жанной, но и vis-a-vis с молодым Ибрагимом, который был очень элегантно, по-европейски одет. Мы радостно раскланялись с ним. Рядом с ним сидела девушка несколько восточного типа. Жанна сейчас же шепнула мне, что это племянница Строгановой, дочь ее сестры, и что сама Строганова, особа очень добрая и веселая, видит в ней будущую жену Ибрагима. Я очень пожалел моего приятеля, так как лицо девушки было смазливеньким, но туповатым. Вряд ли можно было ждать вдохновенных минут от такой жены.