Две жизни. Часть 1-4 - Антарова Конкордия - Страница 127

По уходе князя Иллофиллион рассказал нам, как пытались еще раз друзья Браццано проникнуть к нему на пароход. Под многими предлогами, добираясь до Хавы и старшего турка, они пробовали их и подкупить, и запугать, но каждый раз были изгоняемы.

Что же касается самого злодея, то его психология, так резко изменившаяся в присутствии сэра Уоми, вернулась на круги своя, как только некоторые его приспешники, уцелевшие от рук властей, насели на него, требуя возврата камня, составлявшего будто бы собственность не одного Браццано, а всей их темной шайки.

Браццано старался своим беснованием обратить на себя внимание пассажиров парохода, надеясь, что вызвав к себе сочувствие публики, он сможет ускользнуть. Иллофиллиону пришлось проехать в его каюте весь путь до первой остановки, так как злодей, вооруженный кое-какими знаниями, припрятавший при себе всякие ядовитые вещи и амулеты и к тому же подталкиваемый своими помощниками, оказался сильнее, чем Иллофиллион предполагал. Он даже попытался отравить самого Иллофиллиона, так что тому пришлось снова скрючить негодяя и лишить его голоса.

Только отъехав далеко от Константинополя и, по-видимому, поняв, что возврата нет, он отдал весь взятый с собой ядовитый арсенал, который Иллофиллион бросил в море. При расставании с Иллофиллионом он ядовито усмехнулся, говоря, что немало насолил княгине и Левушке, которых уже никакие лекарства не спасут. Он уверял Иллофиллиона, что еще поборется с сэром Уоми и отберет свой камень или достанет новый, не меньшей ценности.

– Вот почему я и беспокоил тебя, Ананда, своей эфирной телеграммой, хотя и был уверен в бессилии злодея. Но все же то, что я услышал, заставляет меня покинуть Константинополь скорее, чем мы предполагали. Мне необходимо повидаться с Анной и Еленой Дмитриевной, с ее сыном и Жанной, потому что здесь завязался новый клубок взаимоотношений, к которым я сильно причастен. Но князя и княгиню, как это ни грустно, придется покинуть на тебя одного, как и Ибрагима.

– Не волнуйся, Иллофиллион, мне все равно пришлось бы здесь задержаться до тех пор, пока Браццано не будет доставлен на место. А кроме того, моя основная задача здесь должна была состоять в отправке Анны с вами в Индию. Раз я не смог этого выполнить – я должен передать ей достаточно энергии на новое семилетие жизни и труда. За эти годы я уже не буду иметь возможности отдать ей еще раз время; надо так помочь ей теперь, чтобы ее верность укрепилась и радость жить зажгла сердце.

Попутно я постараюсь кое-что сделать и для Жанны. Все это я могу делать один. Что же касается здоровья княгини, то здесь твоя помощь мне необходима. Я посоветуюсь с дядей, а ты с сэром Уоми, и, вероятно, придется опять применить дядин метод лечения. В данное время княгиня все спит и осознает очень мало. Мы можем пройти к ней сейчас. Непосредственной угрозы жизни нет, конечно, но от действия яда вся ее нервная система снова расстроена.

Мы, взяв аптечки и еще кое-какие добавочные лекарства, пошли к княгине. Князь, по обыкновению, дежурил у постели жены; и я в сотый раз удивлялся преданности молодого человека, вся жизнь которого сосредоточивалась на борьбе со смертью, грозившей его жене.

Ананда дал проснувшейся княгине капель и спросил ее, узнает ли она его. Княгиня с трудом, но все же назвала его. Меня совсем не узнала, но при виде Иллофиллиона – вся просияла, улыбнулась и стала жаловаться на железные обручи на голове, прося их снять.

Иллофиллион положил ей руку на голову и осторожно стал перебирать ее волосы, спрашивая, кто ей сказал, что на голове ее что-нибудь надето.

– Ольга надела, – совершенно отчетливо сказала бедняжка.

Вскоре княгиня мирно спала. Обеспокоенному князю Ананда сказал:

– Сядемте здесь. Сегодня мы уже никуда не пойдем, надо поговорить. Память к больной возвращается – это признак хороший. Но разговор пойдет о гораздо более глубоком вопросе, и больше о вас, чем о вашей жене. Для чего хлопотать о ее выздоровлении, если она не сможет воспринять жизнь по-другому? Конечно, она во многом изменилась. Но главная ось всей ее жизни – деньги – все так же сидит в ней; все так же жизнь всех людей, ее самой и вас расценивается ею как ряд сделок по купле-продаже. Быть может, сейчас в ней и просыпается некоторая доля благородства, но жизни, не связанной с деньгами, в ее сердце все равно нет.

Вы сами, князь, будучи полной противоположностью вашей жене, не сможете быть ей крепкой духовной опорой, если будете стоять на месте и чего-то ждать. Есть ли что-нибудь в вашей жизни, во что бы вы верили без оговорок? Чем бы вы руководствовались без компромиссов? Видите ли вы в тех или иных идеях и установках цель вашей жизни? В чем видите вы смысл существования?

Привычка жить только в безделье теперь тяготит вас. Но все, о чем вы думаете, все ваши мечты о новых сиротских домах, о приютах и школах – это внешняя благотворительность. И она не даст вам, как и все внешнее, ни покоя, ни уверенности. Вы должны в своей душе найти независимость и полную освобожденность. Только тогда, когда внутри себя вы поймете всю полноту жизни – вы найдете смысл и во внешней жизни. Она станет тогда отражением вашего духа, а не внешним местом, куда вам хотелось бы втиснуть ваш дух.

Вы сможете раскрыть – вашей любовью – какое-то новое понимание смысла жизни своей жене. Вы сможете объяснить ей, что нет смерти, а есть жизнь, единая и вечная. Что смерть приходит к человеку только тогда, когда он все уже сделал на земле и больше ничего сделать на ней не может, – а потому и бояться ее нечего. Вы это сможете объяснить ей не раньше, чем сами все это поймете. А для этого вам надо освободиться от предрассудков скорби и страха.

Лицо князя сияло, он показался мне иноком, ждущим пострига.

– Я все это понял. Не знаю как, не знаю почему, но понял внезапно, когда играла Анна. А когда стали играть и петь вы, я точно вошел в какой-то никогда раньше не виданный храм. И знаю, что уже не выйду оттуда больше. Не выйду не потому, что хочу или не хочу, выбираю или не выбираю. Но потому, что, войдя в этот храм, в который вы ввели меня своей музыкой, я умер там. Тот я, что жил раньше, там и остался; я вышел уже другим человеком.

Я не знаю, как вам об этом рассказать. И слов-то таких, которые бы это объяснили, я подобрать не умею. Только видел я дивный храм, и когда я вошел туда – сердце горело любовью земли. А ушел из храма – точно выжгло все в сердце. И не то чтобы оно стало холодно. Нет, но в нем стало пусто, прозрачно, точно в хрустальном сосуде. И когда мне теперь встречается страдание людей – тогда там, в том месте сердца, где я сам так жестоко мучился, – так звенит, точно я слышу именно звон вашей песни, свободной, чистой. Я знаю, что я говорю непонятно, но слов, которые бы это выразили, я не знаю.

Ананда, не спускавший глаз с князя, тихо спросил его:

– Если бы сейчас вся ваша жизнь вновь изменилась и вам опять ответило бы в вашей груди знойное, страстное сердце, – вы выбрали бы такой путь?

– О нет; я сказал: мне нет выбора. Я теперь очень счастлив. Я говорил с сэром Уоми, и он сказал мне, что пути людей все разные, но мой путь – путь радости. Там, где иные достигают, страдая годы, а иногда и века, я прошел в одно мгновение – так сказал мне сэр Уоми. Он велел мне, Ананда, ждать, пока вы сами не заговорите со мной. Велел молчать, неся мое счастье жить каждый день, представляя себе, что я держу в руках самую дорогую чашу из цельного сверкающего аметиста, в которой лежат ровные жемчужины радости. С этим образом, который он мне оставил, я утром просыпаюсь и вечером засыпаю. Я храню его в памяти так осязаемо, как будто руки мои действительно несут чудесную чашу. И вам, Ананда, только вам одному, я обязан этим дивным и внезапным счастьем.

Когда я увидел Анну, – я понял, что я погиб. Я полюбил ее сразу, без вопросов, без рассуждений, без борьбы. Полюбил без всяких надежд, всей знойной страстью земли… Я знал, кого любила Анна… А голос ваш указал мне путь в иной мир – в мир, где живут, любя все существующее так, что забывают о себе. Я пережил какое-то преображение, но как и почему оно совершилось – не знаю. Я стал свободным и счастливым.