Две жизни. Часть 1-4 - Антарова Конкордия - Страница 101

Я был на десятом небе. Все пело у меня внутри. Мы проводили сэра Уоми в его комнату и вернулись к себе. Ананда устроился в комнате капитана. Я не смог удержаться, бросился ему на шею и попросил:

– Ананда, миленький, хороший Ананда, помогите мне не осрамиться завтра у сэра Уоми. В чем заключаются обязанности его секретаря?

Ананда обнял меня за плечи, рассмеялся своим звонким смехом и, поддразнивая, сказал:

– Вот если бы ты не боялся Хавы, ты мог бы у нее об этом спросить.

– Ну, что вы, я уже давно с ней подружился! Это уже история моих детских лет.

Ананда снова весело засмеялся.

– Постойте, – сказал я, вслушиваясь в его смех. – Как странно. Вы сейчас два раза засмеялись, и оба раза я почувствовал, что мысли ваши не здесь, а где-то еще, в чем-то далеком, печальном и даже воинственном. Сэр Уоми смеялся – и я точно серебряные колокольчики слышал. Хотя тогда я тоже знал, что мысли его далеко. Но – как бы это выразить? – помедлил я, подыскивая способ выражения своей мысли. – Понимаете ли, мысль сэра Уоми была какая-то всеобъемлющая. Она жила и где-то там, и одновременно здесь. А ваша мысль жила где-то далеко, а здесь только скользила.

– Да ты, Левушка, действительно любишь загадывать загадки, – улыбаясь и пристально глядя мне в глаза, сказал Ананда. – Ты привел меня в полное отрезвление, мальчик. Я действительно был раздвоен в мыслях. Но то, что ты подметил и что составляло разницу в мыслях сэра Уоми и моих, не было проявлением моей рассеянности. Это было тяжелым порывом личного горя, причиненного мне одной душой, в твердости и верности которой я, увы, ошибся. Конечно, я сам виноват, потому что видел то, что мне хотелось, а не то, что носил сам человек в сердце. И я дважды виноват, что воспринял это в личной печали. А сэр Уоми ничего не может воспринимать как личное. Его любовь проникает в человека, всегда поднимая его и облегчая ему жизнь во всех ситуациях.

Ты отрезвил меня, и ты же меня порадовал – и вчера с Генри, и сегодня с Жанной. Ты много выстрадал, но зато как далеко шагнул! И сколько бы ни двигался вперед человек, какие бы тяжкие страдания ни приходилось бы ему преодолевать на пути к знанию – если он честен и верен до конца, если компромисс не соблазнит его, то он достигнет счастья жить легко и радостно. Живи легко и дай себе слово никогда не плакать! – Ананда обнял меня, и мы разошлись по своим комнатам.

Впервые после отъезда из Москвы я сегодня расстался с Иллофиллионом. Это послужило мне поводом, чтобы в одиночестве подумать еще раз обо всем, чем я обязан этому человеку. Я был полон благодарности и нежной любви к нему. Мне так не хватало сейчас моего снисходительного друга и наставника, и было очень горько, что я ничем не могу быть ему полезен и не увижу его, проснувшись завтра утром. Решив, что после занятий с сэром Уоми я попрошу у него разрешения сбегать к Иллофиллиону, я лег спать счастливый и радостный. Как ни тяжел был этот день, я жил сейчас поистине «легко».

Ровно в девять часов следующего утра я постучал в дверь сэра Уоми.

– Ты точен, друг, – встретил меня он сам, отворяя мне дверь.

Меня удивило, что в комнате ничего не изменилось, точно здесь продолжал жить Ананда, у которого всегда царил образцовый порядок. И сейчас нигде не было ни следов завтрака, ни пылинки, – только на письменном столе лежало несколько писем, какая-то тетрадь и еще не обсохшее от чернил перо. Видно было, что сэр Уоми уже давно работал.

Я провел параллель между своей и его комнатами и со стыдом вспомнил, как я сейчас спешил, какой кавардак я оставил у себя в комнате и как бежал бегом, проглатывая последний кусок у самой двери.

Я дал себе слово и в этом отношении быть достойным своего хозяина. В первый же раз, как только Иллофиллиона не оказалось со мной, я оставил комнату в таком хаосе! Мне стало очень, до тошноты, неприятно.

Должно быть, мое лицо отразило мое состояние, потому что сэр Уоми, лукаво улыбаясь, спросил, не страшна ли мне перспектива работать с ним.

– Как могли вы это подумать, сэр Уоми? – даже привстал я с кресла, в которое он меня усадил. – Я просто – едва вошел – осознал еще одну свою черту, которая, вкупе с другими, делают меня недостойным счастья служить вам секретарем. Но бояться вас? От вас так и льются потоки любви. Я еще мог бы бояться Али и его прожигающих глаз. Но в свете ваших глаз можно только тонуть в блаженстве.

Сэр Уоми рассмеялся, и мне снова почудились звенящие колокольчики.

– Зима, тройки… малиновый звон… – невольно вырвалось у меня.

– Что ты там бормочешь, друг? Тут растаять можно от жары и пыли, а ты бредишь зимой?

– Видите ли, сэр Уоми, я совсем ошалел от всех тех встреч и переживаний, которые на меня свалились в последнее время. Я никогда не подозревал, что на свете могут жить такие люди, как Али, Флорентиец, вы, наконец, Иллофиллион и Ананда. Да, впрочем, я также не думал, что могут быть живые Анны или Наль.

Я слышал слова этих замечательных людей и часто их не понимал. Вернее, моя мысль не поспевала их осознавать, а они падали куда-то в глубину моей души и оставались там лежать до времени.

Я знаю, что я очень неясно выражаюсь. Но я веду к тому, что яснее всего мне говорят о человеке тон его голоса и смех. Они, точно камертон, ведут меня прямо к пониманию – минуя всякую умственную логическую связь, – чего-то очень сокровенного в человеке.

Ананда говорит и смеется голосом самым чарующим. Вряд ли можно найти второй голос не только такой же красоты и оригинальности, но хотя бы звучащий таким металлом. Раз его услышав – забыть невозможно. Но в сердце моем – в том месте, где происходит понимание сути всех вещей помимо логической мысли, – я знаю, что в любую минуту его голос может загреметь гневом, как небесный страшный гром, от которого все вокруг может развалиться.

И глаза его – звезды небесные. А засмеется он – я слышу в его смехе звенящие мечи. А когда вы говорите – мне чудится, что журчат весенние ручьи. Так радостно становится, жить хочется! А как вы засмеетесь – дух захватит, точно на тройке катишь под звон волшебных колокольчиков.

– Ну и секретарь! Если бы я не знал твоего брата, я бы сказал, что твой воспитатель научил тебя хорошо говорить комплименты! Но вот погоди, – вдруг серьезно, после только что звучавшего смеха, сказал сэр Уоми, – в тот день, когда мы будем сражаться с Браццано – а это будет не так просто, как справиться с его кинжалом и браслетом, – ты увидишь меня, по всей вероятности, иным. Тогда и решишь и о моих ручьях и колокольчиках.

– Думаю, что если бы мне было суждено увидеть вас грозным и услышать ваш голос в гневе, то это все же были бы раскаты звенящих колоколов, зовущих к тому, чтобы грешные опомнились, – представляя себе видоизмененным сэра Уоми, сказал я с огорчением.

Снова сэр Уоми рассмеялся:

– Ну хорошо, это еще не скоро будет, и тосковать тебе о благовесте моих колоколов еще рано. Напусти-ка лучше в нашу атмосферу своей зимы, и начнем работать.

И он начал диктовать мне по-английски письмо, которое я должен был писать по-французски. Этот язык я знал хорошо, и затруднений это мне не доставило.

Так же хорошо я справился с итальянским и русским, но когда дело дошло до немецкого – я спотыкался ежеминутно, и меня даже в пот ударило.

Сэр Уоми засмеялся:

– Что, Левушка, зима уступила место константинопольскому лету? Ничего, через несколько дней практики все наладится.

Он ласково помог мне в нескольких местах. Но я твердо решил упросить Иллофиллиона говорить со мной только по-немецки и помочь мне одолеть этот язык.

Я и не заметил, как пролетело время, раздался легкий стук, и в комнату вошел Ананда.

– А, здравствуй, «звон мечей»! – смеясь, встретил его сэр Уоми, вставая и протягивая ему обе руки.

Ананда с удивлением взглянул на него, вздохнул и поднес обе руки сэра Уоми к своим губам одну за другой.

– Не смущайся, Ананда, – обнимая его и ласково ему улыбаясь, сказал сэр Уоми. – Этот мальчик старался мне объяснить, что в твоем смехе ему слышится звон мечей. Ну а мой смех, по его ощущению, – это весна с ароматами и зима вместе с тем. Он только относительно Хавы мне не признался. Но уж я сам решил выпытать у него, что ему чудится в смехе Хавы и Иллофиллиона.