Незавершенные акты безудержного творчества - Ям Сара - Страница 1

Сара Ям

Незавершенные акты безудержного творчества

© И. А. Тетерина, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

Часть первая

1974

Заупокойная речь

1974

– Мою мать воспитывали ортодоксальной еврейкой, а когда она выросла, то стала ортодоксальной фрейдисткой, поэтому патологизировала меня с религиозным пылом, – сказала Луиза ничем не примечательному молодому мужчине, который сидел с ней рядом. – Это напрочь искорежило мою психику.

На последней фразе голос надломился, и Луиза ненавидела себя за это. Вообще-то, она собиралась произнести поминальную речь вызывающе, а не жалобно. Текст она мысленно сочиняла на протяжении многих недель и весь день проговаривала про себя – сперва во время службы, потом на нескончаемой шиве[1]. Луиза решила, что, раз уж не получилось произнести его в синагоге, можно сделать это за шаббатним ужином у Шошанны Тейтельбаум, присев на уши какому-нибудь поцу, которому не повезет пристроиться рядом с ней.

– Я всегда задавался вопросом, каково это – расти в семье психоаналитика, – с неподдельным интересом произнес мужчина, чье имя вылетело у Луизы из головы, хотя ей, по большому счету, было плевать.

– Довольно дерьмово, – отозвалась та, сделав еще глоток вина.

Он ее перебил, что вызвало у Луизы легкое недовольство. В конце концов, это поминальная речь, а не философский семинар.

– Нет, правда, – сказал мужчина, наклоняясь к ней. – Мне в самом деле интересно знать. Я учусь на психоаналитика, и мне очень хотелось бы заранее подготовиться, чтобы по возможности не искорежить психику моим гипотетическим будущим детям.

Луиза впервые за все время внимательно на него посмотрела. У него была окладистая борода, которая странным образом делала его моложе; кудрявая шевелюра, в эту августовскую жару буйно рвавшаяся ввысь, и решительно несвежая рубашка с бурым пятном на воротничке. Среди облаченных в твидовые пиджаки и колготки Шошанниных гостей он выглядел таким же растрепанным и неуместным, как и она, еще один беженец-неформал, пришедший поужинать на дармовщину в пятницу вечером.

– Как, вы сказали, вас зовут? – спросила Луиза.

– Леон, – ответил тот, протягивая руку.

– А я Луиза, – сказала она, пожимая ее.

– Я помню, – ухмыльнулся он. – Я внимательно слушал, когда нас представляли.

Луиза пожала плечами. Она честно заработала право быть невежливой до конца недели, до конца месяца – может, даже до конца года.

– Ну и каким образом ваша мать искорежила вам психику? – спросил он.

– Ну…

Она запнулась, внезапно смешавшись.

Это не были какие-то отдельные происшествия или предательства. Это было постоянное ощущение, что, где бы она ни находилась и чем бы ни занималась, мать знает самые сокровенные ее мысли. Неослабевающая уверенность в том, что ее череп – всего лишь тонкая, ничего не значащая скорлупка, и мать, вооруженная молотком и стамеской, вечно маячит где-то поблизости, чтобы в любой момент аккуратно вскрыть ее и произвести инвентаризацию содержимого.

Все вокруг поплыло. Луиза сунула в рот кусок халы и с облегчением обнаружила, что ее тело по-прежнему ей подчиняется; что она по-прежнему способна жевать, глотать и чувствовать вкус.

– Не знаю даже, с чего начать, – произнесла она, не обращая внимания на то, что говорит с набитым ртом.

– Может, это просто профессиональная деформация, – предположил Леон. – Потребность анализировать собственных детей.

– О нет. Фрейя Ракофф рамками профессионального долга не ограничивалась. – Луиза почувствовала, как внутри вскипает знакомый гнев, и все вокруг опять обрело четкость; она пронзила воздух пальцем. – К примеру, моя мать все недомогания считала психосоматикой. Я даже таблетку аспирина от головной боли не могла получить, не признавшись ей, что не так на самом деле. Когда мне было восемь, я заболела скарлатиной, но она списала боль в горле и температуру на проявление сепарационной тревоги, поэтому лишь через неделю отвела меня к врачу.

– Скарлатиной? Серьезно? – поразился Леон. – Ею до сих пор кто-то болеет?

– Нет, – отрезала Луиза. – Только я.

Она посмотрела на лежащую на тарелке грудинку, но от вида холодного жира к горлу подкатила тошнота, поэтому вместо грудинки она сделала еще глоток кьянти.

– И это еще цветочки. Она отправила меня на психотерапию, потому что в детстве я была застенчивой и вызывающе себя вела. Как мне удавалось совмещать одно с другим, не очень ясно, но, по-видимому, как-то удавалось. – Она поставила бокал на стол, чтобы придать своим словам веса, и вино, расплескавшись, окрасило халу в тускло-красный свет. – А психолог, такая грозная немецкая еврейка, каждую неделю задавала мне один и тот же вопрос: «А нет ощущения, что у тебя когда-то был пенис, а потом его отрезали?»

Луиза умолкла, вспоминая темный кабинет миссис Баруш с толстыми коврами и глубокими креслами, которые каким-то непостижимым образом были одновременно слишком мягкими и слишком жесткими.

– А оно у вас было? – Леон смотрел на нее во все глаза.

– Что было?

Вторая половина Луизиной халы впитала в себя подливку и стала серой и размякшей.

– Ощущение, что у вас когда-то был пенис, а потом его отрезали?

Луиза сощурилась на него:

– Нет, разумеется! Я же не идиотка. Но в конце концов мне в голову пришла мысль: если я скажу, что действительно считаю, будто меня кастрировали, то, может быть, не придется каждый вторник ходить к ней, пропуская театральный кружок. – Луизе показалось, что она слегка переигрывает, но никаких конвенциональных норм произнесения заупокойной речи на званом ужине не было, поэтому она добавила: – И надо же, как только я выдала: «Да, миссис Баруш, я и в самом деле думаю, что у меня когда-то был пенис, а потом его отрезали», больше меня к ней не водили.

– Фрейдисты совсем ку-ку, – кивнул Леон; лицо его раскраснелось от вина. – Будем честны, иногда сигара – это просто пенис вашего отца, курящий сигару.

Смех Луизы прозвучал как автомобиль, пытающийся перевернуться.

– Иногда, – произнесла она, главным образом чтобы себя развлечь, – сигара – это просто пенис вашего отца с усами Граучо Маркса[2], курящий сигару.

К ее изумлению, Леон подхватил эту игру.

– Иногда сигара – это просто пенис вашего отца с усами Граучо Маркса и наклейкой для бампера «Эта машина убивает фашистов», курящий сигару[3].

– Это бред! – запротестовала Луиза, но мужчине удалось произвести на нее впечатление, и оба они это знали. – Как на пенисе может быть наклейка для бампера?

– А как на пенисе могут быть усы? – Он ткнул в ее сторону вилкой. – Ваша очередь.

Она зависла, очутившись где-то между этим столом и старым «фордом» матери в жаркий июньский день. Они ехали в Катскильские горы, и ее голые ляжки прилипали к кожаному сиденью. «Твоя очередь», – сказала мать. Луизе было шестнадцать; они играли в игру «Я иду на пикник», как всегда в долгих поездках, и дошли уже до буквы «л». «Ладно, – сказала она, пытаясь придумать что-то такое, что произвело бы впечатление на мать. – Я иду на пикник и несу с собой ледоруб, которым убили Льва Троцкого». Но вместо того, чтобы восхититься ее эрудицией, мать обернулась к ней и своим спокойным ровным голосом, который Луиза ненавидела до трясучки, произнесла: «Меня беспокоит твоя латентная склонность к насилию». В этот миг Луиза осознала, что это, разумеется, никакая не игра и никогда игрой не было; что каждое лето, каждый дурашливый раунд, мать исподволь вскрывала ее черепную коробку, аккуратненько долбила ее своей стамесочкой – тук-тук-тук, – чтобы проникнуть внутрь.