Зимние странники - Клементс Тоби - Страница 29

– Фу-у! – восклицает Джеффри, когда они идут мимо красильни, где в огромном чане кипит моча и собачье дерьмо. – Ну и вонь, а?

Хуже всего скотобойни, где мясники забивают животных и разделывают туши, оставляя все ненужное гнить на улицах. Здесь громоздится куча гниющих копыт.

У Булонских ворот тоже караул, но стража больше занята тем, что бросает камни в человека, свешенного в корзине со стены замка.

– Давай! – кричит один, швыряя через ров обломок кирпича.

– Срежь веревку, сонный тупица! – ревет другой. – И пойдем домой.

– Что он там делает? – удивляется Дафидд.

– Ты за него не беспокойся, – хохочет солдат.

Крепостной ров заполнен грязной водой, в которой плавает мусор, а крысы дерутся с морскими птицами за объедки. Под свисающей со стены корзиной с человеком болтается лодка с двумя солдатами, только непонятно, какая перед теми поставлена задача: утопить беднягу, когда он свалится в ров, или, напротив, вытащить его из воды.

За воротами раскинулся палаточный городок: сырые от дождя парусиновые укрытия в широком море светлой глины, которое простирается далеко-далеко, насколько хватает глаз. Дороги проложены на дамбах над дренажными канавами, в воде отражается пасмурное небо. Томасу это напоминает болота вокруг монастыря, и его охватывает тоска, сердце будто свинцом наливается.

– Добро пожаловать в приход святой Анны, – фыркает Уолтер. – По-нашему – Сканнидж[54].

Безмолвно они следуют за повозкой по широкому проходу между палатками, среди которых встречаются настоящие шатры. Рядом на длинных пиках, воткнутых в землю, висят знамена. В самих шатрах можно разглядеть ложа из мохнатых овечьих шкур, на которых спят командиры. Из других палаток на них глядят – не приветливо, но и не враждебно – скучающие солдаты. Сесть негде.

Всюду толпятся женщины грубоватой наружности и мальчишки, разносящие кувшины с элем и водой, охапки хвороста и дров для костров, на которых готовят пищу. Мальчишки все – грязные заморыши, у некоторых отсутствует одно ухо. Потом им встречаются другие женщины, рассматривающие новоприбывших со скучающим видом. Уолтер машет им с наигранной шутливостью. Бормочет:

– Шлюхи.

Они идут и идут.

– Как же я все это ненавижу, – ворчит Джеффри. – Ищешь, ищешь хорошее местечко для своей палатки, а на тебя все косятся, как на чумного.

– И в результате «хорошее» местечко всегда находишь именно там, где весь лагерь уже месяц справляет нужду, – добавляет Уолтер.

Наконец они добираются до окраины лагеря. И конечно же, там вырыта неглубокая яма, из которой распространяется одуряющая – почти невыносимая – вонь человеческих испражнений. Всюду бродят куры, гуси, свиньи.

Откуда ни возьмись появляется священник на сером осле.

Заметив его, Томас холодеет. За время долгого плавания он почти забыл, что пребывает в статусе вероотступника, но теперь быстро вспоминает и, пригнув голову, спешит спрятаться с другой стороны повозки. Кэтрин уже там, и в ее широко открытых глазах застыла тревога. Священник проезжает мимо, а у нее еще долго трясутся руки.

Чем скорее они доберутся до верховного приора, заключает Томас, тем скорее наладится ее жизнь.

– Пожалуй, нам туда. – Джеффри велит возчикам съехать с дороги и по сырой утрамбованной земле катить туда, где устроили свои мастерские оружейники и изготовители стрел. Едкий дым их костров поглощает мерзкие запахи лагеря, но грохот молотков не стихает ни на мгновение.

– К стуку быстро привыкнете, – успокаивает их Уолтер, – тем более что после заката работать им не дозволено.

Они видят длинную вереницу навесов, под которыми держат лошадей, волов и ослов. Одетые в рванье мальчишки носят сено из сараев. Есть еще загоны для гусей и овец, а также хлева для свиней. Кто-то пытался проложить из ивовых ветвей гать на болотистой почве. Мальчишки складывают тонкие поленья для костров; женщины с толстыми руками пытаются стирать одежду в воде, которая никогда не бывает чистой. Время от времени мимо проезжает на лошади очередной караульный, возвращающийся из какого-либо замка на территории английского Кале. У лошадей ноги по колено заляпаны желтой грязью.

– Так себе местечко, – замечает второй Томас, спокойный парень возрастом примерно как Томас Эверингем. Он качает головой, и с краев его шлема летят брызги воды.

– Оно нам больше понравится, когда чего-нибудь поедим, – убеждает всех Джеффри. Остальные под наблюдением возчиков принимаются разгружать повозку. Джеффри показывает, как устанавливать каркас, натягивать парусину, завязывать узлы, чтобы палатка не кренилась. В качестве колышков они используют сломанные стрелы, которые вбивают в землю молотами, коими впору проломить кому-нибудь череп.

Два Джона возвращаются с грудой сучьев и углем и разжигают костер с помощью трута (куска опаленной затвердевшей ткани), кремня (крепкого черного камня) и кресала (железа), создавая новый источник неудобства: палатка наполняется черным дымом.

Джеффри дает Томасу пять серебряных монет, мешок, четыре кувшина и посылает его вместе с Кэтрин купить хлеба и эля.

– Смотри не потрать деньги на красивые платья, Девица! – кричит им вдогонку Уолтер.

По дороге Томас спрашивает Кэтрин, долго ли еще, по ее мнению, ей удастся скрывать свою женскую сущность.

– Не знаю, – отвечает она. – Но что еще мне остается? Буду притворяться сколько смогу. К тому же, если ты прав насчет того, что Господь уготовил нам особое предназначение… В общем, поживем-увидим.

Томаса так и подмывает напомнить ей, что Жанну д'Арк сожгли не за то, что она была ведьмой, а потому, что скрывала свою женскую сущность под мужским платьем, а это прямое нарушение предписаний Второзакония. Впрочем, известно ли ей, кто такая Жанна д'Арк? Томаса вдруг одолевают сомнения. Он вспоминает распятого на дереве близ Бостона и четвертованного с отсутствующей головой на рыночной площади в Кале. Вспоминает историю продавца индульгенций о воре, прибитом к столбу за ухо, и падшую женщину со сломанной рукой. Похоже, есть масса способов наказать человека, будь то мужчина или женщина.

– К тому же, – продолжает Кэтрин, – Уолтер обзывает меня Девицей просто чтобы задеть за живое. Такой уж он человек.

Томас кивает. Наверное, она права.

– Он как пес, который когда-то был у моего отца, – говорит он. – Вечно кусал за ноги овец, из-за чего мы не одного ягненка потеряли. В конце концов брат его утопил, а мы все потом о нем сожалели.

Кэтрин бросает на него взгляд, но молчит, а Томас недоумевает, с чего вдруг он с ней разоткровенничался. Он никому не рассказывал о родном доме с тех пор, как покинул его. И вообще редко теперь о нем вспоминает. Он был рад, что ушел с фермы. Жизнь там была суровая, всегда холодно, обычно темно и, что ни день, баранина. Да и брат с женой, носившей их первенца, глаз с него не спускали, следили за каждым шагом. Он знал, что уход в монастырь – лучшее, что могло с ним случиться.

Они бродят, пока не находят женщин, готовых продать им эль и хлеб. К тому времени, когда возвращаются в палатку, над костром уже висит котел, в котором варятся бобы.

Джеффри тоже потратил деньги – на новую одежду. Он вручает Томасу и Кэтрин по льняной рубахе, по два капюшона (синий и красный), по две пары обтягивающих синих штанов, которые впору Томасу, но не Кэтрин, по дорожному плащу, как у остальных солдат, и по толстой стеганой куртке.

– От стрелы или клинка не защитит, – говорит он, пока Томас быстро переодевается. – Впрочем, от них почти ничто не спасет. По крайней мере, из того, что мы можем себе позволить.

Новой одежды Томас прежде никогда не носил. Куртка на нем топорщится, а на Кэтрин опускается до середины бедер, так что больше походит на долгополый кафтан, когда она туго затягивает ее. Джеффри вручает Томасу полэкс великана.

– Держи его где-нибудь в надежном месте, – советует он.

К костру подходит Ричард Фейкенгем.

– Какие новости? – любопытствует Джеффри.