Зимние странники - Клементс Тоби - Страница 18

– Я был бы сердечно благодарен вам, сэр, за такое предложение.

Продавец индульгенций кивает, словно они пришли к согласию. Он расслабляется, садится поудобнее. Томас допивает последний глоток эля. В тепле костра от полы его платья поднимаются завитки пара, ноги его обморожены и изранены, но от выпитого эля по телу растекается блаженство, так что он почти не чувствует боли.

– Только вот что, – продолжает продавец индульгенций, окидывая взглядом спящую Кэтрин, – вам бы обоим лучше изменить внешность, поскольку по вашим следам наверняка пойдут братья-монахи. Они будут искать в паре мужчину и женщину. Поэтому для тебя надо бы раздобыть мирскую одежду, в которой ты не будешь похож на монаха, а ее одеть в мужское платье, скрывающее ее женскую сущность. Она вон тощая, кожа да кости, ни спереди, ни сзади ничего не выступает. Запросто сойдет за юношу.

Глава 6

Кэтрин просыпается до рассвета. Тело ноет от побоев, которые ей пришлось терпеть в минувшие дни, и от холода, за ночь просочившегося в каждую косточку. Чтобы подняться с земли, ей приходится встать на колени, потом сесть на один из вьюков продавца индульгенций и дождаться, когда боль утихнет. Оглядевшись, она видит, что находится на небольшой поляне в каком-то лесу. У потухшего костра – мул и двое мужчин. Мул доброжелательно смотрит на нее. Мужчины спят рядом на земле, укрывшись серым походным одеялом.

Это ее шанс. Она должна убраться подальше от этого каноника Томаса. Незачем ей тащиться в Кентербери. Незачем искать встречи с верховным приором, ибо на какое правосудие может рассчитывать человек, нарушивший пятую заповедь?[35] Закрывая глаза, Кэтрин представляет сестру Джоан в последние мгновения ее жизни и точно знает, что каждый шаг, который она делает навстречу верховному приору, приближает ее к виселице.

Она встает. Коленки безбожно ломит, ноги как деревянные. Но оставаться здесь нельзя. Можно уйти прямо сейчас, вернуться тем же путем, каким они шли сюда. Каноник за ней не последует, во всяком случае в ту сторону. Она тянется за своими пожитками и тут понимает, что у нее с собой ничего из вещей нет, да и вообще бежать уже поздно.

Томас просыпается. Открывает глаза и устремляет взгляд вверх, на ажурный балдахин из голых сучьев, потом смотрит на нее и, опять смежив веки, качает головой.

Кэтрин снова опускается на землю. Придется подождать подходящего момента, думает она.

– Доброе утро, сестра, – приветствует ее каноник.

– Доброе утро, – отзывается она.

Кэтрин позволяет себе задержать на нем взгляд. Внешне он полная противоположность продавцу индульгенций. Томас – рослый широкоплечий парень с длинными руками и ногами. Ладони и ступни у него тоже огромные. Он напоминает ей молодого пса, щенка, по которому сразу видно, каким здоровенным он станет, когда достигнет зрелого возраста. В сравнении с Томасом продавец индульгенций – он уже тоже проснулся – щуплый, высохший старик, бесцветный, с морщинистой дряблой кожей.

– Господи Иисусе на небесах. – Он медленно и неуклюже поднимается на ноги, шумно вдыхая холодный утренний воздух. Помолившись, они доедают остатки похлебки и грузят вьюки продавца индульгенций на его мула. Он замечает запекшуюся кровь в волосах Томаса над ухом.

– У меня есть целебная мазь. – Продавец индульгенций роется в своих сумках и достает глиняную баночку. Он откупоривает ее, и по поляне разносится больничный запах. Кэтрин вспоминает сестру Джоан и тонкую струйку крови на ее рыхлом подбородке. Продавец индульгенций наносит мазь на рану. Томас морщится, но затем сообщает, что чувствует онемение, потом – тепло.

– Что это? – любопытствует Кэтрин, внимательно наблюдая, как продавец индульгенций осторожно размазывает снадобье по всей ране.

– Смесь из тринадцати трав, – отвечает тот, довольный, что она проявляет интерес, – свиного жира и почек бузины.

Он протягивает ей баночку, показывая содержимое – темное пастообразное вещество.

– Эта мазь охлаждает и заживляет почти любые раны, – добавляет он.

Потом он прячет баночку с мазью в кожаный мешочек, а тот сует в другой и аккуратно убирает сверток в поклажу на муле, как самое бесценное сокровище. Томас стоит с полэксом великана, не зная, куда деть оружие. Самому нести? Или на мула положить? В итоге они решают: пусть полэкс едет на муле, – и трогаются в путь, следуя по тропинке, деревья вдоль которой постепенно редеют и расступаются, открывая перед ними застланную туманом широкую болотистую пустошь.

– Матерь святая, – смеется продавец индульгенций. – Ну и компания у нас, загляденье! Два вора, по которым виселица плачет, и жертва чумы. Слава богу, что висит туман, а то народ давно бы уже поднял крик и погнал нас ко всем чертям.

На взгляд Кэтрин, наряд у него слишком кричащий. Длинное платье, в чем-то схожее с туникой Томаса, но ржаво-красного цвета; поверх платья подбитый мехом синий плащ с плотно сидящим на голове капюшоном, выкрашенным в ярко-зеленый цвет; круглая шляпа с низкой тульей из черного войлока, прижимающая капюшон к голове. Кэтрин отметила, что шляпа, капюшон и борода почти полностью скрывают чирьи на его шее.

Рядом с ним Томас выглядит вороной, но Кэтрин знает, что самое ужасное зрелище являет она сама: на ее залатанном платье запеклась грязь, башмак всего один, на голове и вовсе ничего, нет даже обычного куска ткани, чтобы спрятать волосы. Она похожа на нищенку, какой приоресса дала бы от ворот поворот.

– Вот, возьми пока мою шляпу, – говорит продавец индульгенций, отдавая ей свой головной убор. – На рынке у старьевщика подберем тебе что-то более подходящее. Уже, должно быть, недалеко.

Где-то впереди мерно бьют колокола, Кэтрин чует запах угольного дыма. Они выходят на какую-то дорогу, и, пока идут, из грунтовой она превращается в каменную. Они то и дело ловят на себе подозрительные взгляды других путников, которые обгоняют их, ведя за собой навьюченных мулов.

– Сэр, доброго вам дня милостию Божией, – напевно произносит продавец индульгенций каждый раз, когда замечает, что кого-то из их троицы слишком пристально рассматривают. И каждый раз любопытный кивает, отвечает на приветствие и, перекрестившись, как ни в чем не бывало идет дальше.

Глаза Кэтрин горят негодованием, и спустя какое-то время продавец индульгенций трогает ее за локоть.

– Мы здесь чужаки, сестра, – объясняет он. – Если кому-то не понравимся, нас могут обвинить в каком-нибудь преступлении, и, не имея рядом друзей, которые могли бы поручиться за наше доброе имя, мы окончим свой жизненный путь вон как тот бедняга.

Он жестом показывает на дерево, где стая птиц терзает что-то, висящее на суке. Это труп мужчины, почти голого, кожа в пятнах разложения, из живота вываливаются кишки, похожие на перекрученные серые веревки. Его лицо долбит клювом птица с блестящим оперением, и с каждым ударом труп дергается на суке. Стоит одуряющий сладковатый запах гниющего мяса.

– Дней десять висит, – предполагает продавец индульгенций.

– Но почему его не хоронят? – спрашивает Кэтрин, ладонью прикрывая нос и рот.

– Оставили висеть в назидание другим, – пожимает плечами продавец индульгенций. – Будь это ведьма, ее бы просто задушили и бросили у обочины на растерзание собакам. На юге пойманного вора прибивают за ухо к столбу и дают ему нож, чтоб мог срезать себя со столба.

Они продолжают путь. Туман смещается к реке, открывая их взорам мокрую равнину, где виднеются редкие купы деревьев, низенькая хижина и отара овец с маслянистой шерстью.

Впереди показался город – скопление церковных шпилей и крыш под покровом черного дыма.

– Город Бостон, – объявляет продавец индульгенций. – Обитель примерно тысячи душ. Нам нужно пройти через него, чтобы добраться до гавани.

Кэтрин замедляет шаг.

– Смелей, – подбадривает ее продавец индульгенций. – Иди с той стороны от мула, чтоб стражник тебя не видел. И держи его за веревку, чтобы, ежели заметит, подумал, будто это твой мул и ты чего-то стоишь.