Сезонные страхи - Макгвайр Шеннон - Страница 4

– Отойди от нее, дурак! – громко кричит доктор Косгроув, бросается на Гарри и отнимает у него руку Мелани. Потом свирепо смотрит на мальчика. – Немедленно убирайся из этой комнаты! Ты хоть представляешь, сколько вреда мог причинить? Представляешь, какие исследования только что чуть не пустил прахом?

Рука Мелани, соскользнув, безжизненно свисает с края кровати. Мел не двигается. Конечно, не двигается – она мертва и никогда, никогда больше не шевельнется. Гарри все плачет, пока доктор Косгроув выволакивает его из комнаты и тащит вниз по ступенькам, плачет, пока тот звонит его родителям, плачет пятнадцать минут спустя, когда тренькает дверной звонок.

– Стой здесь и никуда не ходи! – велит доктор Косгроув и идет открывать дверь родителям Гарри, а тот сидит на диване и плачет. Первой вбегает мама, лицо у нее встревоженное, она раскрывает ему свои объятия, и Гарри не нужно другого приглашения – он бросается к ней, вцепляется в нее, все еще рыдая.

– Малыш, что стряслось? – спрашивает мама.

На лице у доктора Косгроува странное и жуткое выражение, будто он боится того, что сейчас услышит. Но Гарри едва его замечает. Глядя маме прямо в глаза, он набирает в грудь побольше воздуха и ревет:

– Умерла, умерла, Мелани умерла!

Голос у него высокий и пронзительный, искренний в своем отчаянии, как бывает только у детей. Может, именно поэтому от него такой эффект. Гарри стоит, уткнувшись маме в сгиб локтя, плача навзрыд, а она просит объяснить, что он такое говорит, и тут вдруг Гарри слышит то, чего не может быть. В гостиной их только четверо, но вот на лестнице раздаются чьи-то шаги.

Вырвавшись из теплых маминых объятий, Гарри разворачивается и видит черноволосую девочку в красной ночнушке, которая стоит, положив одну руку на перила, а другой трет глаза.

– Папа? – говорит она. – А почему Гарри плачет?

Гарри не отвечает.

Он лежит на полу в глубоком обмороке.

Взлет

Земля слишком мягкая.

Он понимает это, уже сойдя с мощеной дорожки для пассажиров и торопливо шагая по газону. Земля слишком мягкая. Она засасывает каблуки итальянских кожаных туфель, пытается его разуть, хочет его проглотить. Эта земля хочет оставить его себе. Завладеть им так, как он и выразить не может и ни за что не позволит. Он бы не забрался так высоко, если б поддавался капризам безмозглой почвы.

Он не какой-нибудь червь. И даже не человек. Он божество и остается божеством вот уже более трех сотен лет, с того самого дня, как сумел возвыситься, и, как и любое другое божество, не намерен так просто сдаваться. Он не виноват. Так нечестно. На такое он не соглашался.

Но мир уже давно изменился, пока сам он оставался неподвижным; сезоны больше не следуют один за другим в том четком порядке, какой он помнит. И потому земля слишком мягкая, и, когда он ступает туда, где должен быть безопасный промерзший газон, нога почти на целый дюйм погружается в грязь, и он едва успевает ее выдернуть, прошлогодние травинки цепко хватаются за туфлю. Почему-то они помнят его, хотя он никогда раньше здесь не ходил, так нечестно, неправильно. Рид ведь обещал…

Но если верить знакомым алхимикам, Рид погиб, как до того погибла Асфодель. Как до того погиб Мило. Как гибли все те мимолетные людишки, связанные узами лет, те, кто не стоит у руля. Рид погиб, а с ним почти все члены Американского алхимического конгресса за исключением очень немногих мастеров, не явившихся на ту встречу, где были уничтожены его старшие и во многом лучшие представители. Больше их обещания ничего не стоят. Америка осталась без защиты.

Он сам остался без защиты, а земля слишком мягкая, близится оттепель. Буквально десятилетиями он оттягивал этот момент, а теперь, когда все наконец вот-вот свершится, ему не за кем и не за чем укрыться.

В глубине души Уильям Монро всегда был трусом. Когда он понял, что остальные школяры не слышат, как поют на лету снежинки, то не стал никому ничего рассказывать – не из-за жажды власти или силы, которые дарует тайное знание, но из-за внутреннего убеждения: стоит хоть в чем-то стать другим, и сразу превратишься в мишень. Он был лисом в окружении волков и, как и все хитроумные лисы, научился прикидываться маленьким, не выпячивать тот факт, что само его тело – яркий красный флажок, само его присутствие напоминает кровь на снегу.

С этим убеждением он вступил в коронацию – притворялся маленьким, притворялся добреньким, пока не наступал момент нанести удар, и тогда, стремясь стать божеством, он наносил удар, и еще раз, и еще, без всякого милосердия.

И вот теперь все его знания, все прожитые годы, все союзы, которые он заключал с хищниками покрупнее, с чудовищами, умевшими ловко скользить по опушке, прячась среди теней и света, все нелегкие битвы – все это ничего не значит здесь и сейчас, когда земля стала такой мягкой. Когда отступил лед. У него должно было быть больше времени. Еще по крайней мере две недели до оттепели!

Он ускоряет шаг, каблуки туфель стучат по надежной, неопасной взлетной полосе; на сером асфальте остается грязный след, по которому его сможет выследить любой хищник, но хищников здесь нет. Разве что сам Уильям, а он никогда не был охотником. Предпочитал сидеть в засаде, долго караулить, а потом без лишних трудностей набивать брюхо.

Ему никогда не хватало смелости рисковать, он избегал опасности, если мог, и чем прочнее становилось его положение в центре его собственной маленькой вселенной, тем меньше рисков ему приходилось брать на себя. Ему всегда нравилась такая симметрия. И до сих пор нравится.

Впереди ждет самолет, который унесет его подальше отсюда, подальше от этой беззащитной страны, где земля слишком мягкая; унесет в безмятежное безопасное место к прекрасным антиподам, где все еще властвует холод. Ему будет недоставать снега: в той части Австралии, которую он называет домом, снег идет очень редко; по всей вероятности, придется заключать новые соглашения с Австралийским алхимическим конгрессом, когда там поймут, что он нацелился сместить их Зимнюю королеву, эту жалкую притворщицу, и занять ее место, но они наверняка сумеют постичь его логику, понять, почему ему нельзя терять высокое положение. Так же гораздо лучше, чем жить по старой системе, которая досталась ему в наследство от предшественника. Перемены – это хаос, а хаос нарушает самые лучшие планы.

Спасибо и на том, что проклятые кукушата Рида учинили свой переворотец посреди лета – и посреди кукурузы. Он узнал обо всем загодя. Было время подготовиться.

Можно было поторопиться, сделать все раньше – следовало сделать все раньше, если б только он знал, – но он отвык от спешки, не подумал хорошенько, к чему приведет нарушенный баланс, а потом стало слишком поздно. И все равно у него в распоряжении оставались добрый кусок лета и вся осень, чтобы подготовиться к весне, которая, как он знал, обещала стать тяжелой.

Вот только она не должна была наступить так скоро. Ведь в небесах еще светит неприкаянная, налитая червивая луна, совсем недавно она сменила луну голодную. Все метеорологи, которых он спрашивал, утверждали, что есть еще несколько недель, чтобы привести дела в порядок, и только когда вчера вечером Уильям заснул прямо за письменным столом, он понял, что надо торопиться.

И вот впереди ждет самолет, который унесет его из всеми забытой глуши в большой город, где ждет другой самолет, до Мельбурна. Здесь нет службы безопасности, никто не проверяет его, не досматривает багаж, никто не осмелится досаждать ему, здесь его власть. Уильям Монро торопливо проходит мимо человека в белой форме пилота и буквально взлетает по узенькому трапу в салон.

– Давай быстрей, – бросает он через плечо.

Уильям умеет многое – за долгие годы кое-чему выучился по необходимости, а кое-чему и от скуки, – но только не водить самолет. Слишком многие важные люди погибли, возомнив себя могущественнее небес.