Сезонные страхи - Макгвайр Шеннон - Страница 19

Мелани молчит и ровно дышит, пока машинка творит свое волшебство. Где-то через полминуты пульсоксиметр пищит, Мел поднимает руку и показывает Гарри результат.

Насыщенность кислородом 100%, для нее это много – обычно около 95% при хорошем раскладе, а при плохом и того ниже. Если прибор показывает 90%, Гарри нужно немедленно везти ее домой. Если меньше 90%, надо сразу звонить ее отцу. Так уже дважды бывало, и оба раза Гарри вспоминает с содроганием. Так что 100% – хороший результат. Гарри он нравится.

Зато совсем не нравится частота сердечных сокращений. Если бы пульсоксиметр был чуть более навороченный, как та модель, что Мелани носит в сумочке, он бы, наверное, уже верещал вовсю, предупреждая о том, что что-то неладно. А что-то явно неладно, поскольку такой результат попросту невозможен.

– Не может у тебя частота сердечных сокращений быть на нуле, – сердится Гарри. – Тогда бы у тебя вообще не было пульса.

– Потому что прямо сейчас у меня его и нет, – Мелани снимает с пальца датчик и протягивает пульсоксиметр Гарри. – Попробуй на себе.

Нахмурившись, Гарри надевает датчик на палец. Через полминуты прибор снова пищит: насыщение кислородом 98%, частота сердечных сокращений 62 удара в минуту. Чуть меньше, чем обычно, и это странно, учитывая, что его девушка минуту назад объявила ему, что она зомби. Но нынешним вечером все странно.

– Дичь какая-то, – бормочет Гарри.

– Дальше – больше, – почти радостно отвечает Мелани. Она открывает дверцу, выходит на улицу, и в машину тут же устремляется холодный ночной воздух. Неужели в феврале всегда так холодно? Гарри пробирает озноб.

Да, всегда. Он это знает. Просто никогда раньше так остро не ощущал.

Мелани не уходит далеко, не бросает его. Она захлопывает дверь и, уперев руки в боки, совершенно будничным тоном говорит:

– Ладно. Если ты за нами следила, а я думаю, что следила, то вот теперь я готова тебя выслушать.

– Ты меня чуешь, – проступив из теней возле ближайшей живой изгороди, отвечает девчонка, которую Гарри вроде бы видел сегодня вечером у Мел во дворе. Невысокая, худенькая, в темноте и не разглядишь, но вот она улыбается – и улыбку видно отчетливо. – Это хороший знак.

– Я не почуяла тебя, просто поняла, что если уж ты вломилась ко мне в дом, чтобы рассказать свою сказочку, то наверняка и в школе нам засаду устроишь.

– Значит, если я тебе скажу, что меня здесь не было, пока ты не позвала, ты назовешь меня врушкой.

– Ага, – почти весело отвечает Мелани.

Гарри тоже выходит из машины и, прислонившись к ней, с опаской смотрит на девчонок.

– Никто не хочет объяснить мне, что происходит?

– А у тебя, Летний мальчик, должен быть собственный проводник, – отвечает малявка. – Не дело мне вмешиваться.

– Честное слово, никаких таких проводников я в последнее время не видал.

– Если ты можешь помочь мне, значит, можешь помочь и ему, – вмешивается Мелани. – Мы вместе. Он упал одновременно со мной.

– Но у него же до сих пор сердце бьется, так? – спрашивает девчонка. – А все потому, что он привязан к лету, а не к зиме. Он еще не мертв, а я дух Зимнего асцендента. Ему я помочь не могу.

– Значит, и мне ты помочь не можешь, – Мелани поворачивается к машине.

Спина у нее напряженная, плечи расправлены. Гарри хорошо знает, что это означает. Такой Мелани становится, когда собирается во всю мощь продемонстрировать свое весьма немаленькое упрямство, которое поражало Гарри еще с тех времен, когда в детстве Мел у него на глазах переупрямила отца и заставила отвезти их в Диснейленд, хотя тот и утверждал, что это совершенно невозможно, что ее сердце не выдержит. Тогда она выбила себе Микки-Мауса. А сейчас выбьет то, что ей нужно, из этой девчонки. Гарри точно знает.

Видимо, девчонка тоже знает: не успевает Мел открыть дверцу, как она со вздохом просит:

– Погоди.

Вид у нее кислый, будто она совсем не так представляла себе этот вечер; логично, Гарри тоже представлял его совсем иначе. Они уже должны были доехать до школы, там он, наверное, налил бы Мелани пуншу, отвел бы ее на танцпол, из колонок звучала бы какая-нибудь полузнакомая песня. Видимо, для них обоих вечер складывается против ожиданий.

И для отца Мелани тоже. Никогда раньше Мел не проявляла такого непослушания. Доктор Косгроув чувствует себя неуютно и сам не может объяснить почему, будто земля чуть сошла с орбиты.

– Ты же вроде мне не поверила, – говорит малявка упрямо. До Мелани ей далеко, это Гарри видит сразу (он вообще никогда не встречал таких упрямых людей, как Мелани, а кого только он не встречал), но девчонка тоже не промах.

Гарри никогда не понимал, какой смысл вот так упираться. Он готов настоять на своем, если возникнет нужда, если это действительно важно, например, когда доктор Косгроув в очередной раз пытается уговорить его не перенапрягать Мел, имея при этом в виду, что именно их отношения и отправят ее на тот свет, тогда как они, наоборот, помогают ее удержать. Гарри всегда знал, что его одного мало, чтобы она осталась, как бы крепко он ни цеплялся, и, если временами он цепляется слишком самозабвенно, кто вправе его винить? Он не позабыл про все свои желания, став ее якорем, но время от времени пренебрегает ими, сублимируя то, кем он мог бы стать, из-за необходимости быть идеальным парнем. Таким идеальным, что она не умрет и никогда не оставит его одного, и ему не придется выяснять, кем ему предназначено стать без нее.

Такой должна быть любовь? Гарри не знает. Но у него всегда была такая.

– Не поверила, – Мелани медленно поворачивается к девчонке. – Все, что ты понарассказала, в самый раз для психушки, и ты в этой психушке явно за главную. Но с тех пор, как я отключилась на футбольном поле, все очень странно, а когда я стала переодеваться для танцев…

На жуткую долгую секунду Мелани замолкает. И Гарри, как всегда, бросается ей на помощь:

– Кажется, мы не знакомы, а это забавно, поскольку я знаю всех друзей Мел и уж точно был бы в курсе, если б отец снова разрешил ей подрабатывать нянечкой. Ему эта идея никогда не нравилась. Мол, детишкам вредно, если нянечка вдруг упадет замертво, а мамы с папой рядом нет. А я…

– А ты Гарри Марч, – перебивает девчонка. – И тебе, знаешь ли, повезло. Не всякое Лето с самого начала оказывается так близко к своей Зиме. Некоторые вообще не ладят друг с другом. Прошлое Лето ненавидело свою Зиму. Меня-то на их коронации не было, но все говорят, что они невзлюбили друг друга с первого взгляда, и чем дальше, тем хуже. С вами все будет иначе, я уже вижу. У вас будет настоящий двор, и вы не наплюете на свои обязанности.

Гарри хмурится.

– Значит, ты знаешь, кто я такой, и при этом несешь какую-то чушь; я вообще-то не против чуши: с недостойным собеседником разумно говорить – только понапрасну время тратить и зазря оттачивать остроумие, хотя слегка обидно, что меня так быстро списали со счетов, но я хотел бы знать, кто ты такая, если уж мы торчим тут посреди темной улицы и болтаем. Было бы вежливо представиться, не находишь?

– Знаешь, когда мне сказали, что я ближе всех и мне придется все это объяснять, то не предупредили, что у тебя пунктик на хороших манерах, – с веселым удивлением заявляет девчонка. – Можешь звать меня Джек.

– Это твое имя или ты себе взяла такое прозвище? По мне, и так и так хорошо (к примеру, Гарри – тоже не совсем мое имя, в свидетельстве о рождении написано «Гаральд»), но я уж точно никогда не встречал девчонок по имени Джек.

Малявка все с тем же веселым удивлением поворачивается к Мелани.

– Он всегда такой болтливый?

Мелани ласково смотрит на Гарри, уголки ее губ слегка приподнимаются – он обожает эту ее полуулыбку, это значит, она по-настоящему, без шуток рада.

– Не всегда. Когда-то же он спит.

Гарри хочется возразить. Но он молчит, ведь у Мелани на руках неопровержимые доказательства, а сейчас важно не препираться с ней, а выяснить, что же за чертовщина творится с этой нелепой девчонкой в этом странном месте. Ему уже мерещатся взгляды из окон соседних домов. Гарри откашливается, и обе девочки молча поворачиваются и вопросительно смотрят на него.