Утонувший великан - Баллард Джеймс Грэм - Страница 11

По-прежнему держась вместе, они, когда немного спал напор давившей сзади толпы, смогли нащупать землю под ногами. Вновь обретя равновесие, Пелхэм продолжал:

– …Шеррингтон считает, что кроманьонец доходил от страха до безумия, вроде гадаринских свиней, – большинство их захоронений обнаружено на берегах озер. Рефлекс может оказаться слишком силен… – тут он прервал свою речь.

Гул внезапно утих, и огромное скопище, заполонившее теперь пляж до последнего дюйма, безмолвно стояло, обратив лицо к морю. Пелхэм тоже повернулся к морю, где туманное марево уже всего в пятидесяти футах от берега огромными клубами надвигалось на них. Слегка склонив головы набок, передовая линия толпы безучастно взирала на высоко вздымавшиеся валы. От поверхности воды шло яркое, пульсирующее, призрачное сияние огромного накала, и по сравнению с ним воздух на пляже казался серым. Неподвижные фигуры людей в этом странном фильтре напоминали надгробные статуи.

Наискось от Пелхэма, ярдах в двадцати впереди, стоял высокий человек с мирным, задумчивым выражением лица – борода и высоко подстриженные виски безошибочно указывали, кто он такой.

– Шеррингтон! – закричал было Пелхэм. Он невольно посмотрел при этом на небо и почувствовал, как светящаяся точка обожгла ему сетчатку.

На увеселительной площадке позади них в пустом воздухе кружила музыка.

Это было последнее, что он успел почувствовать, потому что в следующий миг толпа, охваченная единым порывом, снесла его и поволокла за собой в морскую пучину.

Проблема возврата

Перевод Г. Соловьевой

Они весь день шли вверх по течению, иногда останавливаясь, чтобы поднять и очистить от намотавшихся водорослей винт – и к трем часам покрыли примерно семьдесят пять миль. В пятидесяти ярдах по сторонам патрульного катера высокой стеной поднимались джунгли – mato grosso Амазонки, протянувшиеся от Кампос Бурос до дельты Ориноко. Телеграфная контора Трес Буритис, от которой они начали путь в восемь утра, осталась далеко позади, но река не становилась ýже, а течение – слабее. Неизменный сумрачный лес укрывал воду у берегов черным бархатным покрывалом. Временами попадались разливы, где вода стояла почти неподвижно, а медлительная маслянистая рябь, тревожившая поверхность, превращала ее в отяжелевшее отражение далекого, таинственного неба с островками бальзовых стволов, разбитых многослойной дымкой на дрейфующий сказочный архипелаг. Потом русло снова сужалось, и катер окутывала прохладная темнота джунглей.

Первые несколько часов Коннолли провел у борта вместе с капитаном Перейрой, но скользящие мимо бесконечные зеленые берега скоро ему наскучили, и с полудня он сидел в рубке, притворяясь, что изучает схему траектории. Время здесь тянулось, пожалуй, еще медленнее, зато было прохладнее и не так уныло. Жужжа, крутился вентилятор, потрескивал водорез, шептали струи у гладких бортов, и все это успокаивало головную боль от тепловатого пива, выпитого за компанию с Перейрой после завтрака.

Первая встреча с джунглями разочаровала Коннолли. До сих пор его опыт ограничивался работами на озере Маракайбо, где от леса остались лишь деревянные скелеты нефтяных вышек, торчащие над водой. Фауну заменяли ржавые корпуса судов, тяжелые драги и понтоны. В амазонских лесах он надеялся увидеть все разнообразие и богатство природы, а нашел только заросшее, нетронутое болото, скорее мертвое, чем живое, – образчик бесхозяйственности в континентальном масштабе. Трудно было определить границы реки, разве что гниющие стволы складывались в подобие набережной, но строгих берегов не было: на сотни ярдов мелководье сливалось с подлеском, заливая и без того утопающие в сырости заросли.

Коннолли попытался высказать свое разочарование Перейре, который сидел под палубным навесом и хладнокровно покуривал сигару – отчасти в отместку за вежливое презрение к себе и своей миссии. Не только Перейра, но и другие знакомые Коннолли по Венесуэле и Бразилии служащие «Миссии защиты туземцев» считали джунгли со всеми их тайнами своей вотчиной и не собирались делиться с румяными пришельцами в отглаженных мундирах. На капитана Перейру не произвели впечатления ни шевроны с орбитальным значком ООН на плечах Коннолли, ни спущенная с верхов просьба о содействии, телеграфированная бразильской миссией три недели назад. Очевидно, офисы столичных небоскребов были так же далеки от Перейры, как Нью-Йорк, Лондон и Вавилон.

Внешне капитан проявлял готовность помочь: присмотрел за командой, грузившей снаряжение, проверил его «Смит-Вессон», поменял пару негодных противомоскитных сапог. Пока Коннолли не надоело, он дружелюбно поддерживал беседу, указывал на особенности местности и называл необычных птиц и ящериц, сидевших на ветвях над водой.

Однако его равнодушие к настоящей цели миссии – капитан едва кивнул, выслушав объяснения Коннолли, – скоро стало бросаться в глаза. Это безразличие раздражало: как будто Перейра только и делает, что катает по реке следователей ООН, разыскивающих пропавшие космические капсулы, как прочих туристов в поисках легендарного Эльдорадо. Мало того, такое поведение наводило на мысль, что Коннолли и сотни других поисковиков на материке зря стараются. Что ни говори, намекал Перейра, с возвращения космического корабля «Голиаф 7» минуло пять лет и продолжать поиски в гуще южноамериканских лесов попросту неприлично, отдает некрофилией. У пилота не было ни малейших шансов выжить, так что его следовало бы почтительно забыть, поставив памятник у какого-нибудь вокзала или аэропорта и доверив его голубям.

Коннолли охотно объяснил бы причины столь упорных поисков, среди которых моральные соображения перевешивали даже политические и технические. Он бы напомнил, что пропавший астронавт, полковник Фрэнсис Спендер, взяв на себя огромный риск полета на Луну и обратно, заслужил, чтобы для его спасения сделали все возможное. Он бы сказал Перейре, что успешная высадка на Луне после полудюжины неудачных попыток – по меньшей мере трое неудачливых пилотов и теперь вращались вокруг Луны на мертвых кораблях – стала кульминацией вековых стремлений человечества, причиной глубочайших психологических перемен, а потерянный после возвращения астронавт нанесет людям неизлечимую травму вины и беспомощности. Если море было символом бессознательного, то не был ли космос образом необузданного времени, а его недоступность – знаком трагического изгнания на одну из окраин вечности, символом смерти в жизни?..

Только капитана Перейру все это не интересовало. Невозмутимо вдыхая пряный аромат сигары, он озирал с борта проплывавшие мимо гнилые болота.

Незадолго до полудня, когда катер прошел около сорока миль, Коннолли указал капитану на остатки бамбукового причала, приподнятого над берегом на столбиках. От него в мангровые заросли тянулся подвесной мостик на потрепанных канатах, а сквозь прореху в зарослях виднелась поляна с заброшенными глинобитными хижинами, похожими в солнечном свете на осевшие кучки навоза.

– Это их лагерь?

Перейра покачал головой.

– Племя эспирро в близком родстве с намбикварами. Три года назад кто-то из них занес с телеграфной станции грипп, началась эпидемия, которая перешла в легочную форму, и триста индейцев вымерли за сорок восемь часов. Община распалась, выжили всего пятнадцать мужчин с семьями. Очень жаль.

Они подошли к мосткам и стояли рядом с высоким рулевым-негром, пока двое из команды укладывали секции проволочной сетки в клетку над палубой. Перейра в бинокль рассматривал реку впереди.

– С тех пор как эспирро покинули эти места, намбы хозяйничают и здесь. Мы их, конечно, не увидим, но убедиться не помешает…

– Вы хотите сказать, индейцы нам враждебны? – спросил Коннолли.

– Они бы так не сказали. Но между собой у них постоянная вражда и стычки, так что здесь, вдали от поселений, можно нечаянно угодить под удар. В селениях опасаться нечего – там установилось подобие равновесия. Хотя осторожность не помешает. Сами увидите, они нервные как птицы.