Обман (ЛП) - Джастер Наталия - Страница 85

Я выскользнул своими пальцами из его.

— Элиот, не стоит. Все гораздо сложнее.

— Мне все равно. — С выдохом Элиот преодолел расстояние между нами, обхватил меня за шею и впился своими губами в мои.

Чертов. Блядский. Ад.

Я замер, когда его рот распластался по моему, его губы сжались и задрожали. Ошеломленный, я ждал, ждал и ждал. А потом я сделал глупость.

Мои руки скользнули к его челюсти и бережно обхватили ее. Удерживая его так, я почувствовал, как сочувствие тонкой струйкой просачивается сквозь мою грудину, смешиваясь с толикой грусти. Я сдался, мои губы расслабились и подстроились под его.

Из горла Элиота вырвался тихий, полный желания звук. Затем его рот задвигался вместе с моим, подстраиваясь и смыкаясь в медленном темпе.

Я наклонил голову и ответил на поцелуй. Это было мило — то, как он простонал в самый кончик моего языка, когда тот скользнул между его губ. Я проник внутрь, исследуя, размышляя. Его рот подался навстречу, наши языки пробовали друг друга на вкус.

Но мои губы не почувствовали искры, не нашли утешения, я не потерял ни капли контроля. Мой рот замедлился, а затем и вовсе остановился.

С менестрелем всегда было спокойнее, мягче и проще, чем с принцессой. Мы подходили друг другу во многом — во всем, кроме одного.

Он не доводил меня до ярости и отчаяния. Он не смирял меня. Он не заставлял мою кровь кипеть своими стонами. Он не вдохновлял меня на мысли, которых у меня никогда не было, на поступки, на которые я никогда не считал себя способным.

От него не пахло терпкими яблоками. У него не было волос, таких рыжих, что они сияли, как костер.

Он не собирал иллюминированные манускрипты. Он не проводил часы в библиотеке, пока чернила не въедались в его пальцы. У него не было подбородка, который морщился, когда он расстраивался.

Он не заставлял моего сына улыбаться. Он не менял скорость моего пульса — чтобы потом разбить его в чертовы дребезги.

Он не был ею. Никто и никогда не станет ею.

Что-то тяжелое и беспомощное сдавило мою грудь в лепешку. Я оторвал свои губы от губ Элиота и отстранился.

Его глаза оставались закрытыми, губы припухли. Но когда его ресницы распахнулись, туман в его зрачках рассеялся. Его сменила ясность, когда он вгляделся в мое лицо, а его собственное исказилось от смеси горя, раскаяния и отрицания. Он знал, что я собираюсь сказать, так же как я знал, что это не остановит его от новых попыток, потому что он хотел продолжать притворяться хотя бы еще несколько часов.

Увы. Разбитые сердца превращали всех нас в дураков и заставляли совершать ошибки.

Я вряд ли считал себя поверхностным мужчиной. Если бы я отпустил себя с Элиотом, я бы, возможно, никогда не пожалел об этом так, как сожалел о том хаосе, который она привнесла. Но это не изменило бы того, что я чувствовал.

Его убитое горем лицо было моей виной. Этот поцелуй был эгоистичным утешением и полной противоположностью тому, что я задумывал. Я размышлял, как ответить, как извиниться, как отказать Элиоту, не сломав его снова.

Камин пылал жаром и светом, но ни то, ни другое не проникало в меня. Я открыл рот как раз в тот момент, когда чей-то кулак забарабанил в дверь.

Этот звук прорезал комнату, резкий счет на три — своевольный, упорный и дразнящий. Какой бы дурак ни отозвался, он был обречен на великие и ужасные свершения.

Лишь один человек мог стучать так. Лишь одна принцесса пришла на ум.

Вечное проклятие. У Судьбы просто потрясающее чувство времени.

Элиот вздрогнул. Яростный звук сорвался с моих губ, когда я скрючился в кресле, обхватил себя за шею сзади и уперся локтями в колени. Сгорбившись, я свирепо уставился в пол, потому что великих и ужасных свершений с меня было уже предостаточно.

Каждый удар в дверь поднимал на поверхность нежеланные воспоминания о ней. С каждым ударом я видел лицо принцессы, когда она смотрела, как я покидаю колокольню, как я стою на коленях в подчинении монархам и извиняюсь за то, о чем ни капли не жалел.

Принцесса могла стучать хоть до тех пор, пока ее прелестные пальчики не отвалятся. На самом деле она не хотела бы, чтобы я ее впустил. Уж точно не в том случае, если бы знала, что я не один.

Краем глаза я заметил, как Элиот провел рукой по волосам, словно пытаясь их пригладить. Он повернулся в кресле, чтобы посмотреть на дверь, затем развернулся обратно. — Кто-то зовет тебя. Звучит так, будто это срочно.

— Игнорируй ее, — пробормотал я, выжигая взглядом дыру в ковре.

Если менестреля и удивило то, что я знал, кто там, я этого не почувствовал. Впрочем, он был прав. Стук ее кулака действительно звучал срочно.

Я поднял голову, прислушиваясь, как стук теряет контроль и переходит в отчаяние. Нет, не срочность привела ее сюда. Трагедия. Как бы сильно я ни хотел, чтобы неугомонная королевская особа ушла, ее что-то терзало.

Я был ей нужен.

Спустя секунду я уже распахивал дверь и смотрел на Бриар сверху вниз. Под нижними ресницами залегли голубые тени, заплетенный пучок частично растрепался, а грудь тяжело вздымалась, словно она бежала. Свирепый блеск в ее глазах в сочетании с румянцем, поднимающимся по шее, и жадными глотками воздуха, срывающимися с губ, на мгновение лишили меня дара речи. Адское пламя, в гневе она выглядела восхитительно, не говоря уже о том, что была явно готова кого-то убить.

Бриар протиснулась мимо меня и влетела в комнату, не замечая Элиота. Я открыл рот, чтобы предупредить ее.

— Ваше Высочество…

— Где ты был?! — она резко обернулась ко мне. — Я думала, ты на холме.

— Я ушел. Ваше Высочество…

— Поэт. — Бриар протянула руку, ее ладонь взяла опасный курс к моей груди, или, вернее, к той бьющейся помехе внутри нее. Если ее рука опустится туда, она проникнет сквозь кожу и найдет то, что ищет. И тогда она узнает, что это принадлежит ей.

Я очнулся от манящего, адского видения этой женщины и отшатнулся с полным ненависти выражением лица. От чего она вздрогнула, отступая с выражением боли.

Дело было не в том, что я забыл о присутствии менестреля. Просто ее присутствие было подавляющим.

— Ну, ну, — сыронизировал я, элегантно прислонившись к дверному косяку. — Немного опрометчиво с вашей стороны приходить сюда до захода солнца. Люди могут увидеть и подумать, что вас здесь действительно кто-то ждет.

Бриар поморщилась, но пропустила это мимо ушей.

— Поэт…

— Я знаю свое имя, милая. Тебе не обязательно его повторять.

— Поэт, послушай…

— Честно говоря, — усмехнулся я, потому что к черту этот маскарад, — в прошлый раз, когда я слушал твои нотации, это ничем хорошим не закончилось. Просто скажи, что случилось, и покончим с этим. Свечи тают, время идет…

Она схватила меня за лицо.

— Твой сын у них.

32

Поэт

Каждый звук в комнате растворился. Остался только её прерывистый голос.

О, я не ослышался. На самом деле, я слышал эти слова бесчисленное количество раз и в бесчисленных вариациях — в ночных кошмарах и из уст множества людей. От Джинни, от матери Нику, от мертвого Придворного Шута, чье место я занял, от рожденных душ в карнавальных труппах и от обезумевших пленников, запертых в клетках.

Страх был той эмоцией, которую я познал острее всего. Он стал извращенным вторым языком с того самого момента, как я впервые увидел своего сына.

Я наклонил голову. В моем сознании этот страх исходил от кого угодно, только не от принцессы. Одно дело — услышать слова, но мне потребовалось несколько ударов сердца, чтобы понять Бриар. Когда до меня дошло, я вцепился в ручку двери у себя за спиной и медленно её закрыл.

Затем я оскалился.

— Мне не смешно, Принцесса.

Бриар покачала головой, в её глазах блестели слезы.

— Это не шутка.

Нет. Тише. Не вой.

Эта женщина не стала бы мне лгать. Она ранила меня слишком часто и слишком метко, чтобы быть способной на притворство. Я не мог взять в толк, почему обвинил её в жестокой шутке.