Рассвет русского царства. Книга 12 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 3

Справа дрались за один из гуляй-городов. Татары спешились, лезли к стенам с топорами, пытались поддеть щиты, выломать. Арбалетчики били их в упор, через бойницы, почти не целясь — промахнуться было просто нельзя. Тела копились у полозьев, и новые лезли прямо по ним, по своим мёртвым, как по ступеням. Один долез до верхнего края, перевалился внутрь и его там приняли.

Я видел, как один сотник из нижегородских собирал вокруг себя дрогнувших нижегородцев, заталкивал их обратно в строй древком копья, и ведь удержал. Сомкнули щиты, ощетинились.

Татарин с арканом подлетел к нашему краю, метнул петлю, выдернул копейщика из строя, потащил за собой. Парень орал, цеплялся за землю пальцами, борозды оставлял. Кто-то из лучников пришёл ему на выручку, и стрела вошла татарину под лопатку. Тот выгнулся, выпустил аркан, и парня втащили обратно за спины своих.

В центре дела шли лучше. Пушки, что стояли вне городов, отработали своё ещё до сшибки, выкосили татарские порядки на дальних подступах так, что в атаку те пошли уже рваными кусками, без единого кулака. И теперь копейщики держали то, что докатилось.

— Гонца к Холмскому! — крикнул я. — Пусть фланговые пушки готовят! Если ещё одна волна пойдёт, ждать команды и без неё не стрелять!

Дружинник сорвался с места, и я уже отдавал следующий приказ.

— Скачи к княжичу Бледному! Левый край держать, нижегородцам не отступать ни на шаг!

И второй гонец помчался к левому флангу.

Я вертелся в седле, выхватывая трубой то один участок, то другой. Татары бросили ещё два тумена, и сражение у центра закипело с новой силой.

— Дмитрий! — обратился ко мне Григорий. — Не пора ли конницу пустить! Видишь же, строй ломаться начинает. Числом давят…

Он был прав.

— Сигнальщик! — крикнул я. — Конницу за полками в брешь! Бей по увязшим, гони к валу!

Флажки взметнулись. И через минуту из-за нашего строя выкатилась свежая русская конница. Она обтекла гуляй-города с обеих сторон и ударила татарам во фланг и в спину.

Это было красиво и страшно одновременно.

Наши всадники врезались в расстроенные ряды татар, и пошла рубка.

Я смотрел на это и видел всё разом, как одну большую кровавую картину… Ибрагим и Халиль понимая, что дело дрянь, отправили ополченцев, чтобы те не допустили разгром конницы.

— Сигнальщик, пушкам огонь по пешцам! Нельзя дать им построиться!

Прошло полминуты и прогремел орудийный грохот. А следом в гущу людей, которые еще вчера работали в поле, полетели гранаты. Дрогнули… и теперь командиры пытались погнать эту толпу на подмогу.

Я снова посмотрел на бой конницы. И выцепил момент, как русский дружинник снёс саблей голову нукеру, и та покатилась под копыта, а тело ещё сидело в седле пару мгновений, не понимая, что уже мертво. Рядом другого татарина сбили конём, и он не успел подняться, копьё вошло ему под лопатку, пригвоздив к земле. Лошади вставали на дыбы, валились друг на друга, давя и своих, и чужих. Тем, кто падал в эту кашу, уже было всё равно под чьим копытом ломаются рёбра.

Татары дрались смело. Чёрт, надо отдать им должное, трусами они не были. Я видел, как один батыр в чешуйчатом доспехе, потеряв коня, встал спиной к спине с товарищем и отбивался саблей от троих наших разом. Положил одного, ранил второго, и только третий, изловчившись, достал его сзади копьём. Видел, как другой татарин, небольшого роста, кинулся на дружинника, но в последний момент споткнулся и буквально сам налетел на копья.

Наши тоже ложились. Видел, как одного утащили арканом с седла и тут же иссекли саблями. Кровь летела брызгами, пыль мешалась с пороховым дымом, и сквозь эту серую пелену мелькали то блеск железа, то оскаленные конские морды, то падающие тела. Кто-то орал по-русски, кто-то по-татарски, и в общем рёве уже нельзя было разобрать, где боль, а где ярость. Поле превратилось в одну огромную мясорубку.

Сигнальщик ждал моего слова, не сводя с меня глаз. Я выискивал в трубу, где жмут крепче, где наши вязнут, где надо подпереть.

— Левый край, — бросил я сигнальщику. — Гони туда запасную полусотню московских всадников.

Флажки взлетели.

Стоило поднести трубу к глазу, увидел, как один наш конник вылетел из седла со стрелой в глазу. Другому татарин на скаку распорол бок, и тот ещё держался в седле, скрючившись, прижимая руку к ране, пока не сполз наземь.

Татары стали сдавать.

Их центр пятился к валу, лёгкая конница откатывалась, тяжёлая истекала кровью в свалке. Я уже начал думать, что вот оно, перелом, сейчас побегут, как на холме снова взвыли трубы. И из-за вала, через проходы, хлынула новая лавина.

Я навёл трубу. Впереди скакал всадник в богатом доспехе, под бунчуком. И я узнал его! Это был Халиль.

Он вёл свежий резерв, тысячи две-три конницы, надеясь сдвинуть испуганное ополчение с места и повести их в бой.

— Пушкарей в центре! — заорал я сигнальщику хотя он стоял рядом со мной. — Передавай срочно: стрелять по коннице КАРТЕЧЬЮ!

Сигнальщик задёргал флажками. Я видел, как у орудий заметались расчёты, выхватывая из телег мешки с картечью.

Лавина Халиля неслась, и они уже пересекли черту рвов, как…

— БЕЙ! — рявкнул я. — БЕЙ ЖЕ, СУКИНЫ ДЕТИ!

И меня словно услышали.

— БАХ-БАХ-БАХ… БАХ-БАХ-БАХ! — прогремели пушки.

Десятки орудий выплюнули картечь в упор, в лоб накатывающей коннице. Стреляли не только центральные орудия, но и пушки с флангов и установленные на гуляй-городах! Тысячи чугунных шариков веером ударили по лаве с полусотни шагов. И конница Халиля перестала существовать.

Я видел это в трубу и не мог отвести взгляд, хоть и хотелось. Передний ряд просто смело. Не сбило, не повалило, а именно смело, разорвало в кровавые ошмётки. Лошадей рвало вместе со всадниками, в воздух взлетали куски мяса, обломки сёдел, оторванные конечности. Картечь прошла сквозь плотный строй, как горсть камней сквозь паутину. И там, где секунду назад неслась тяжёлая конница, осталась полоса развороченной плоти.

Лавина превратилась в бьющуюся, орущую груду.

Что стало с Халилем я не разглядел. Был бунчук… и нет бунчука. То ли картечь достала хана, то ли он сгинул под своими же конями в этой свалке. Я не знал.

Поле перед нами стало адом. Иначе не скажешь… и наконец-то татары не выдержали.

Их конница откатывалась от нашего центра. Сначала пятилась, отбиваясь, потом стала разворачиваться. Свалка у пешцев редела, прорвавшихся нукеров добили, и наша конница гнала остатки к валу, рубя в спины.

Началась паника.

В этот момент на холме протрубила труба. Видимо Ибрагим решил сохранить часть своих войск дав сигнал к отступлению.

Татары услышали его, и то, что ещё держалось на поле, разом покатилось назад. Конница хлынула к валу, давя так и не вступившее в бой ополчение, бросая раненых, теряя на ходу убитых.

Я опустил трубу.

— Уходят, — сказал кто-то рядом.

Иван привстал в стременах, потом посмотрел на меня.

— Мы победили? — спросил он. — Дмитрий Григорьевич, мы их разбили?

Я посмотрел на поле. На дым, на тела, на бьющихся лошадей, на наших, что добивали отстающих у самого вала. На гуляй-города, всё ещё плюющиеся редкими болтами вслед бегущим.

— Да, мы одержали громкую ПОБЕДУ! — сказал я, после чего заорал во всё горло. — УРААА! УРАА! — мой крик подхватили все, кто был на холме, и скоро всё войско вскидывало вверх копья и сабли празднуя победу.

Это было первое сражение, в котором я не обагрил саблю кровью. И только сейчас, я заметил, что у меня дрожат руки. Я сжал поводья сильнее, чтоб никто не увидел.

Я повернулся к дружиннику.

— Скачи к Шуйскому и Бледному! Мой приказ: начать преследование врага. Надо сократить число тех, кто будет защищать стены Казани. — Повернулся ко второму дружиннику. — Ты скачи к Холмскому! Вели ему захватить вражеский лагерь и пусть выставил охранение у вражеского обоза.

— Сделаю, — тут же ответил дружинник и умчался вслед за товарищем.

После чего я тронул Барса и поехал к шатрам, куда уже начали стаскивать раненных.