Рассвет русского царства. Книга 12 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 10

Мария Борисовна взяла второй конверт. Письмо сына она читала медленнее, вчитываясь в каждую строку, и чем дальше читала, тем сильнее сердце сжималось от гордости. Ваня писал, явно стараясь звучать как взрослый. Описывал бой без лишних слов. В конце добавил, что цел и здоров, что дядья и воевода Строганов во всём ему помогают и прислушиваются к его советам.

Она прижала письмо к груди и несколько секунд просто стояла.

Потом посмотрела на гонца.

— Ты сам видел бой?

— Видел, Великая княгиня, — ответил тот. — Был при обозе, но видел.

— Тогда пройди в горницу. Тебя накормят и напоят. И после расскажешь всё, что видел.

* * *

Через четверть часа в горнице собрались многие.

Бояре подходили один за другим, рассаживались по лавкам, переговаривались вполголоса. Весть о победе уже расползлась по Кремлю, и все хотели услышать подробности.

Гонец ел торопливо, но, когда Мария Борисовна кивнула ему, он отложил ложку и начал рассказывать.

Говорил он складно. Особенный интерес у всех вызвали так называемые гуляй-города. И когда он закончил, кто-то из бояр спросил.

— А наши потери?

Мария Борисовна знала цифры, потому как прочла об этом в письме. Она сообщила боярам, что погибло меньше тысячи человек, тогда как татар больше десяти полегло.

И снова начался гул, который одним жестом руки прекратила Великая княгиня.

В этот момент она заметила, что из седельной сумки гонца, лежащей на полу, торчит ещё один конверт.

— Кому это? — спросила она.

Гонец обернулся, увидел, что она смотрит на сумку, и поднялся с лавки.

— Это воевода велел доставить его жене, Великая княгиня. Алёне Андреевне.

Мария Борисовна помолчала секунду, потом протянула руку.

— Отдай мне.

Гонец не смея перечить, тут же передал его княгине.

— Воевода принёс Руси громкую победу, — сказала она. — Хочу сама передать письмо его жене.

Никто в горнице не возразил. Бояре снова обратились к гонцу с вопросами, желая послушать про пушки, про пленных, про дорогу… и разговор потёк дальше. А Мария Борисовна убрала конверт за пояс и вышла.

* * *

Казанское ханство.

Август — сентябрь 1470 года.

Дорога до Казани не имела ничего общего с тем, что можно было бы назвать дорогой.

Это были тропы, заросшие по обочинам ивняком и ольхой, то уходившие в густой смешанный лес, то вдруг выныривавшие на открытые луга, поросшие высокой жёсткой травой.

Обоз растягивался на многие версты, и его хвост часто ещё стоял на ночной стоянке, когда голова уже двигалась вперёд.

Первой серьёзной преградой, не считая рек Суры и Волги, была Илеть.

Река шириной шагов в семьдесят, с тёмной торфяной водой и илистым дном, которое не давало опоры ни копыту, ни колесу. Брода тоже не нашли. Поэтому я велел разворачивать плоты — те самые, что везли разобранными на телегах

Сборка заняла полдня. Потом ещё полдня переправляли обоз, пока конница переходила вплавь, держась за гривы. К ночи на том берегу стояло всё войско, но люди вымотались.

Через четыре дня была ещё одна речка, название которой я банально не запомнил.

Она оказалась мельче, но с крутыми берегами, которые пришлось срубать топорами, чтобы дать выход телегам. Плоты снова собирали, снова разбирали, снова грузили на возы.

Также между реками шли сёла.

Дальше был Нурлат. В сравнении с остальными населёнными пунктами, этот был большим селением, более того, там стоял татарский гарнизон в пару сотен сабель.

Тут без боя не обошлось, но он тоже был скоротечен. Хватило двух часов, чтобы пробить ворота. Потом под прикрытием щитов из бревен, которые остались от гуляй-городов, более двух тысяч воинов подошли к стенам и из арбалетов и луков смели защитников.

Вот так и шли… от острога к острогу, от деревни к деревне. Освобождённых русских набиралось всё больше. Они шли с обозом… кто мог идти, а остальных везли на телегах. Когда их набралось больше пятисот, я отправил их назад к Нижнему Новгороду, под охраной двух сотен дружинников. С ними же гнали первую партию казанского полона — их получилось в районе семисот человек.

С третьей недели участились конные налёты. Казанцы действовали умно. Небольшие отряды по пятьдесят-семьдесят всадников вылетали из леса, осыпали нас стрелами и уходили прежде, чем конница успевала развернуться. Они не искали прямого боя, а только замедляли нас. К слову, это у них хорошо получалось.

Я поговорил с Ярославом вечером, после того как за один день мы потеряли пятерых убитыми и девятерых ранеными от этих налётов.

— Ночью выдвинешься вперед, — сказал я ему. — Дам тебе проводника из местных. Возьмёшь пятьсот человек, уйдёшь вперёд на семь вёрст и ляжешь в лесу. — Ярослав слушал внимательно. — Утром они придут снова. Пропустишь их мимо. Когда они ударят и пойдут обратно — отрежешь. А я отправлю ещё пятьсот следом за ними.

Так и вышло. Утром казанский отряд, человек двести, проскочил мимо засады, ударил по нашей колонне, развернулся назад и налетел на Ярослава. Пятьсот дружинников из леса выстрелили практически в упор из арбалетов, и началась драка, которая сразу закончилась, стоило ловушке замкнуться.

Но так получалось не всегда. Казанцы знали каждую тропу в этих лесах. Они уходили через буреломы, где конница не шла, уходили вброд через мелкие речушки, которых не было ни на какой карте. Мы несли потери. Пусть и небольшие, но несли. Счёт всё равно был в нашу пользу, и я это понимал. Но каждый убитый, это был человек, которого дома ждали. И я, что есть сил и знаний, старался беречь эти жизни.

И наконец, через два месяца после переправы через Суру, вдали показалась Казань.

Я увидел её ближе к обеду, с пологого холма, где остановился наш передовой разъезд.

Казань стояла на высоком мысу над слиянием Казанки и Булака… двух рек, которые охватывали её с трёх сторон, делая и без того крепкое место почти неприступным. Кремль возвышался над посадом, и он почти не изменился с прошлого раза, когда я пришёл сюда вместе с Семеном и Ратмиром, за Лёвой.

Стены кремля были двойными. С севера шёл белый известняк, уложенный плотно, с выступающими башнями, которые давали возможность обстреливать подходы с фланга. С остальных сторон стояло дерево, но такое, о котором не скажешь «просто частокол». Толстые дубовые брёвна в два ряда, между ними земляная засыпка, поверх — боевой ход с навесом.

За стенами кремля громоздились крыши мечетей с острыми минаретами. Посад расползался вниз по склону, вокруг него шёл свой вал с рвом и деревянными стенами, пониже и попроще кремлёвских, но всё же стенами.

Я подозвал Холмского.

— Даниил Дмитриевич. Место для лагеря, вон тот гребень. — Я указал на длинную возвышенность в полуверсте от посадных стен, достаточно далеко от стрел, но достаточно близко, чтобы вести обстрел из пушек. — Знаю, что ты и так всё знаешь, но всё же проговорю. Ставь лагерь следующим образом: шатры в три линии, обоз в тыл, орудия вперёд. Пороховые погреба — отдельно, не меньше пяти, и расставь их на расстоянии друг от друга.

Холмский кивнул, и я повернулся к княжичу Бледному.

— Ярослав, возьми на себя ночные караулы. Четыре смены, чтобы никто не спал дольше трёх часов подряд. Ночью казанцы могут попробовать вылазку устроить, и учитывая, что мы с дороги уставшие, могут предпринять её сегодня же ночью.

Ярослав кивнул и отъехал.

Лагерь разворачивался весь остаток дня. Воины рыли, рубили, таскали брёвна. К вечеру на гребне холма стоял правильный военный стан, с рвом по периметру, с частоколом из заострённых кольев, с шатрами, расставленными так, чтобы между ними можно было быстро пройти. В пяти разных местах чернели свежевырытые землянки под порох, с крышами из жердей и дёрна. Я лично обошёл каждую и остался доволен.