Межевик. Дилогия (СИ) - Билик Дмитрий - Страница 4

Я не дослушал. С размаху ударил его справа. Не знаю, что на меня нашло. Нет, оно понятно, что нервишки пошаливали, но даже в таком состоянии я старался рассуждать спокойно и не бросаться с головой в омут. А тут, просто сделал… что хотел. Будто внутри меня плескалось неисчисляемое количество силы, которая только и ждала, когда можно будет выплеснуться.

И случилось страшное. Именно то, чего я всегда боялся, когда дело начинало пахнуть внезапной дракой. Удар оказался не просто сильным, а каким-то фантастическим, как в индийских блокбастерах. Беззубого смело с места, отнесло метров на семь, а после протащило по стылой земле.

А тот… взял и поднялся. Словно ничего и не было. Разве что пощупал челюсть и вытащил изо рта окровавленный жевательный зуб.

— Ты чего, издеваешься?

Дослушивать я не стал. Нервы пятидесятилетнего мужика, который на своем веку видел многое: и самых тяжелых «насильников», и вспухших утопленников, и синих «подснежников», сдали окончательно. Я шагнул в сторону и ноги сами понесли меня прочь.

Куда я бежал? Вот это вообще хороший вопрос. В голове происходили какие-то удивительные метаморфозы, которые мне очень не нравились. Я любил, когда в жизни все упорядоченно, структурировано, понятно. Происходящее сейчас было ровно обратным.

Мелькали мимо сначала деревья, потом дома, какие-то люди (впрочем, ко мне совершенно равнодушные). Зрение не успевало фокусироваться на слишком резко мелькающих картинках.

Но суть в том, что я бежал. Так быстро, как не бегал, наверное, и в двадцать лет. Грудь жгло все больше, тело горело адским пламенем, а силы… странным образом стали оставлять меня. Пока в какой-то момент сознание попросту не померкло.

Глава 2

Когда ты молодой и просыпаешься в непонятном месте, то это может вызвать разве что легкое недоумение. Когда подобное случается в зрелом возрасте, то наводит на ряд размышлений. Самое поверхностное из них — а не мудак ли ты часом, раз так напился вчера? Из тех, что повесомее: «Поздравляю, Михаил Евгеньевич, вот ты и познакомился с прекрасным немцем по фамилии Альцгеймер».

Странно то, что в полной мере я не мог отнести себя ни к одной из категорий. Я был трезв, помнил все, что произошло вчера, и вообще чувствовал себя прекрасно, словно спал не на асфальте возле мусорки, а на ортопедическом матрасе из рекламы про лучшую жизнь.

Более того, даже сны остались в памяти — какие-то красочные, объемные, но не менее странные. В них хромающая старуха долго и неторопливо омывала меня холодной водой. Вот я прям уверен, что вода была холодная. И омывала она меня, как покойника.

Я тряхнул головой, стараясь прийти в себя, хотя сделать это было непросто. После всего произошедшего реальность категорически отказывалась возвращаться в привычное русло. Конечно, есть вероятность, что это все бред и я, ну не знаю, упал, когда шел от Кирпича, и ударился головой. Или один из охранников Викторыча приложил меня. Я коснулся груди и нащупал новый шрам сантиметров в десять, тянущийся наискосок в районе сердца. Даже ущипнул себя. Больно, значит, не сплю.

А вот что странно — не болело все остальное. Ни многострадальное колено, ни множество старых шрамов, которыми была покрыта моя потрепанная «шкура». Ни даже поясница. Кто прожил больше пятидесяти, понимает: боль — это синоним жизни. Она сопровождает тебя с самого утра, пусть и слабыми отголосками. А теперь кроме странного рубца на груди все прочие неприятные ощущения ушли. Не скажу, что это было плохо, но точно непривычно.

Еще один интересный момент — это сам сон. Последние несколько лет я мучался бессонницей. Если за сутки подремать часов пять — это считалось истинной удачей. А сейчас я просто продрых всю ночь даже ни разу не проснувшись…

Более того, новая реальность продолжала подбрасывать дровишек неадекватности в мой рушащийся мирок. Надо отметить, что очнулся я возле центрального рынка, недалеко от помойки, где оказались свалены поддоны, доски, коробки с испортившимися овощами и прочий мусор. Время было раннее, народу никого, кроме странной компашки метрах в пятнадцати.

Сначала мне показалось, что трое школьников кошмарят какого-то бомжа. Что поделать, времена сейчас пусть и прогрессивные, но злости от этого в людях не меньше. Иногда такие ребята даже не осознают, что делают, снимая свои «развлечения» ради хайпа. Хотя именно их действия довольно сильно уменьшают телодвижения по сбору «доказухи».

Но когда я немного сфокусировался, то понял, что компания очень уж странная. «Школьники» одеты впопыхах, кое-как, в нечто безразмерное, выцветшее, больше годящееся для того, чтобы такими тряпками мыть полы. И все были какие-то… уродливые. Нет, я не ярый поклонник судить о человеке по внешности, но тут предстала скорее констатация факта: лица несимметричные, носы словно десятки раз переломанные, у одного скуловая кость как-то странно вспучена, у другого надбровные дуги буквально нависают над глазами. Как если бы Бог в последний седьмой день увидел, что у него осталось еще немного глины и набросал этих коротышек наспех и без особого желания.

Впрочем, и их жертва тоже оказалась весьма презабавной. С первого взгляда можно было подумать, что это обычный человек, разве что с аллергией на слово «спорт»: висящие валики живота, бесформенные руки, оплывшая, будто жидкая шея, дряблые брыли вместо щек. И кожа бледная, с «бильярдным загаром».

Если даже не отталкиваться от необычного внешнего вида ранних посетителей городского рынка, было очевидно, что тут происходит. Эти трое некрасивых коротышек издевались над типом с нарушением пищевого поведения. Толкали, периодически пинали, тут же со смехом отскакивая прочь, в общем, вели себя в высшей степени невоспитанно.

— Эй вы, от мужика отстаньте!

Я думал, что придется несколько раз повторять. Молодежь нынче пошла, как бы сказать помягче, непонятливая. Но вот эта троица вдруг опешила, медленно переведя взгляд на меня. И внутри родилось нехорошее ощущение, напоминающее нечто среднее между поднимающейся тошнотой и дурным предчувствием.

Потому что «пацаны» оказались мужичками. Только, как я уже отметил, весьма страшненькими, и несуразно мелкими. Нет, не карликами, здесь было что-то другое. А еще от них веяло опасностью.

— Рубежник, чо ли, дядько? — ткнул один из них, своего соседа.

— Рубежник. Только слабенький совсем, ивашка, — ответил тот, стоящий в середине. Видимо, главнюк.

— Тикать надо, — даже сделал два шага третий. — Рубежников обижать нельзя, дядько. За ним остальные придут.

— Да погодите, — почесал кривой подбородок главнюк. — Это же новенький. Недавно рубец получил. Хист в нем только клубиться начал. Едва ли он клятву принес. Получается, о нем и не знает никто.

Вот теперь в этой троице что-то изменилось. Если секунду назад они выглядели если не напуганными, то всерьез обеспокоенными, то внезапно стали какими-то ожесточенными, злобными. Я неторопливо подобрал валяющуюся рядом доску от поддона, стараясь не обращать внимания на впившуюся в палец занозу. Затевалось явно что-то не очень хорошее. Ну что ж, раз нет возможности решить все другим путем — так тому и быть. Я для убедительности поднял доску и… троица заорала, а затем бросилась врассыпную.

— Дела… Не думал, что выгляжу настолько угрожающе, — задумчиво пробормотал я.

Ребята действительно оказались нелогичные. Сначала меня испугались, потом решили надавать по рогам, а в итоге все же разбежались. Не удивлюсь, если это были инициаторы введения утильсбора. Там логика примерно такая же.

— Это не ты, рубежник, это я их шуганул, — тихо, словно слабый сквозняк, прошелестел толстяк.

— Чего ты? — неторопливо подошел я к нему, но доску выбрасывать не стал.

Опасался, понятное дело, не толстяка. Он выглядел бледной тенью отца Гамлета. Короче, очень хреновенько выглядел. Краше в гроб кладут. Поди, правда, найди под него гроб.

— Я отвадил. Это моя природная магия.

— Магия? — протянул я.