Межевик. Дилогия (СИ) - Билик Дмитрий - Страница 32

Понятное дело, что я все довольно сильно утрирую. Лера, как назвал ее Колянстоун, не взвалила меня на плечи, а именно что тащила. По земле. Отчего я собирал своей спиной все кочки, шишки и палки. И надо отметить, что если способность двигаться я потерял, то на чувствительности это никак не отразилось.

Что можно было сказать с уверенностью — нам теперь не грозила опасность. Я сделал этот простой вывод из трескотни головешки, который вовсю наводил мосты со старой знакомой. У Леры, правда, подобные архитектурные сооружения радости не вызывали: отвечала она односложно, а часто попросту игнорировала Колянстоуна. Но не прогоняла ни головешку, ни жиртреста, который тащил нашего болтливого обрубка. Девушка явно смирилась с присутствием странной парочки.

А еще на мирный лад настраивал баюн, который теперь превратился в самого обычного кота. Он, издевательским образом шел рядом, отчего его шерсть то и дело лезла в нос. Разве что слегка прихрамывал, о чем мне периодически напоминала Лера.

— Ты, Рыжий, конечно, ума палата, взял и в баюна шмалять начал. Да еще из такой пукалки, — она приподняла на ремне «пукалку», в роли которой выступала «Сайга». — Тогда надо в голову стрелять, чтобы уж наверняка.

Мохнатая нечисть, свидетельствуя о том, что она вполне себе разумная, возмущенно мявкнула. Баюн то ли грозил обратиться в общество по защите нечисти, то ли обещал отомстить.

— А ты молчи, — сразу заткнула его Лера. — На тебе раны как на собаке затягиваются. Щас придем, тебе еще влетит по первое число… Ладно, если бы чужанин какой попался, но это же рубежник.

Баюн опять возмущенно мявкнул, а я в очередной раз удивился вот этому пренебрежительному тону, который и рубежники, и нечисть использовали по отношению к простым людям. Словно те являлись расходным материалом.

— Но ты тоже хорош, — опять уделила мне свое внимание Лера. — Давно рубец получил? Пару дней как, наверное. И сразу в лес ушуршал. Хоть бы поговорил с кем, инфу разузнал, блин. С таким же успехом мог с моста сигануть или под поезд прыгнуть.

Я молчал. Меня с детства научили одной умной вещи — если разозленная женщина на тебя ругается, то с ней не надо спорить. Аргументами тут дело не решишь. Скорее даже наоборот, когда примешься приводить вполне логичные доводы, то только усугубишь свое положение.

Ах да, еще я был парализован чуть более чем полностью. Но это уже так, незначительные детали.

Так мы и двигались, в доброй веселой и дружественной обстановке. Это походило на какой-нибудь новогодний праздник, когда все родственники съезжаются в отчий дом, а ты потом полгода ходишь к психологу, вспоминая тщетные «отстаивания личных границ» за тазиком оливье. Рядом терся шерстью баюн, позади с необоснованной радостью имбицила трещал Колянстоун, а впереди изредка ругалась Лера. Идеальная компашка.

Довольно скоро, несмотря на пытающиеся проникнуть внутрь носа волосы нечисти, я почувствовал запах дыма. А еще позже послышались голоса и наше движение прекратилось. Точнее девушка меня бросила, как чемодан с контрабандой, а вскоре ее возмущенное меццо-сопрано раздалось метрах в тридцати.

— А че сразу я? На кой черт вы меня к этой хреновине приставали? Чуть что, сразу Лера!

Другой человек, явно взрослее и спокойнее, что-то ей долго втолковывал. Причем, как я понял, безуспешно. А когда его попытки не увенчались успехом (или напротив, диалог достиг какого-то промежуточного финала), настал и мой черед. По крайней мере, я сначала услышал приближающиеся шаги, а затем перед глазами возникло бородатое морщинистое лицо мужичка.

Походил он на какого-нибудь православного священника — глаза спокойные, повидавшие жизнь. Да еще пахло от него смолой, дымом, кожей и едой, поневоле расслабишься. Из необычного — седая борода незнакомца была заплетена в косичку и перевязана тесьмой.

— Потерпи, — только и сказал он, после чего поднял меня и понес.

Хорошо, что я не видел фильмов, которые начинались так же. Но вообще, несмотря на кажущееся неудобство подобного положения, чувствовал я себя спокойно. Будто снова стал маленьким и уснул перед телевизором, а отец несет меня в кровать. И от этого воспоминания веяло чем-то родным и приятным.

Вскоре мы оказались в каком-то темном помещении, света едва хватало, чтобы различать очертания мужика, весьма худенького, кстати. Он положил меня на жесткую кровать, а затем вернулся с чем-то в руках. Оказалось, что это нечто вроде глазных капель, потому что я сразу же ощутил резь. И только после до меня дошло, все это время я ведь действительно не моргал — мышцы век тоже отказались слушаться.

— Ты не переживай, сейчас все поправим, — услышал я вблизи его надтреснутый, но вместе с тем удивительно убаюкивающий голос.

Именно что услышал, потому что жесткими грубыми пальцами незнакомец закрыл мне веки. И судя по звону стекла, скрипу железа и глухим ударам по дереву — явно начал что-то готовить в ступке. Вскоре запахло горькой терпкой травой, землей и почему-то кукурузными палочками. Может, конечно, это мой мозг уже играл в свои игры разума, но дух детского лакомства был таким явным, что оказалось нельзя с чем-то перепутать. Я даже вспомнил, как они выглядели — картонная коробка с оранжевым жирафом и львом. Забавно, а ведь сколько лет прошло.

Затем сначала губы, а после и язык обожгло адским варевом. Сказать я ничего не мог, но незнакомец и сам понял свою оплошность, убрав пойло.

— Прости, прости, сейчас чуть подостынет.

Однако несмотря на раздираемый болью язык, я медленно открыл глаза. Сам! Рубежник не сразу заметил это, а когда увидел, улыбнулся.

— Держи, — протянул он мне жестяную кружку. — Надо допить.

— Что это? — тяжело ворочая языком, спросил я.

— Средство против баюнского паралича. Не переживай, не отравишься.

— Хотели бы отравить, уже бы отравили, — ответил я, осторожно пробуя на вкус варево.

— Это тебе еще повезло, что наш Васька маленький, в силу не вошел. Иначе бы и песни его хватило, — меж тем продолжал незнакомец. — Мы одного баюна лет семьдесят назад под Рязанью нашли. Облюбовал себе старый дуб, так возле все в костях было.

Рассказывал он это так благодушно, будто речь шла о какой-то пустяковине. А я слушал и медленно тянул варево. Оказалось, что ожог меня несколько спас, потому что отвлек от пития. Жижа на вкус была удивительно хинной — горькой до отвращения. Однако довольно скоро я понял, что действительно чувствую себя лучше. И причиной того могло быть только одно обстоятельство — вот эта дрянь.

— Андрей, — протянул мне руку дед со странной бородой.

Ему бы, конечно, больше подошло имя Всеволод или Святослав. Короче, что-нибудь очень славянское, отсылающее к староверам или, чего еще доброго, язычникам. Потому что судя по широкой рубахе с открытым воротам и шерстяным штанам, Андрей был явно из каких-нибудь «исконно-посконных». Нет, я без предубеждения, хотя в последнее время с большим скепсисом относился к «дохристианской» моде.

— Рубежники вроде не жмут руки.

— А мы не рубежники, — спокойно ответил мне собеседник.

Я поколебался, не понимая, как поступить правильно. И, как всегда бывало в таких случаях, решил довериться внутреннему чутью. Оно дало добро.

— Миша, — ответил я на рукопожатие. — Так кто вы, если не рубежники?

— Люди из Подворья зовут нас самочинцами. А мы промеж себя называем друг дружку межевиками.

— Это что-то из разряда директор и директорка, да? — спросил я, отдавая пустую жестяную кружку. — Главное — выпендриться. Я не большой специалист в филологии, но слова вроде несут один смысл.

— Так, да не так, — улыбнулся Андрей как-то по-отечески, будто рассказывал какие-то прописные истины несмышленому пацану. — Но стоит начать разбираться, сразу увидишь разницу.

Пока он говорил, я машинально оглядел землянку, а крохотные окна у самого потолка свидетельствовали именно об этом: крепкий низенький стол, топчан из соломы подо мной, куча всяких склянок и трав на столе, а еще парочка рукописных то ли книг, то ли журналов, которые, по всей видимости, Андрей вел сам.