Развод. Любить нельзя вернуться (СИ) - Романовская Ирина - Страница 37

Но видеть это лично, непосредственно присутствовать там…

Не знаю, как оказался среди нервно трясущейся толпы. Скручивает внутренности. Ориентиры сбиты. Навигатор не работает. Меня шатает из стороны в сторону. Расстегиваю пуговицы, давая вспотевшей шее немного свободы.

Вокруг меня кружат незнакомые лица, я бреду по наитию к выходу. Дверь, затем еще одна. Кто-то прикрутил музыку, слышу лишь отголоски ритмичных басов.

Размашистым шагом несусь по нескончаемому коридору. Единичные парочки зажимаются по углам. Сворачиваю направо, налево. Начинают галдеть голоса, гремят кастрюли, бегают официанты.

Сворачиваю еще раз влево и упираюсь ладонями в холодный металл. Дергаю массивную ручку на себя и наконец попадаю на улицу. В темный переулок под проливной дождь.

— Я же люблю ее, — реву как зверь на закланье. Бью от злости ногой по мусорным контейнерам. — Люблю. Черт, черт, черт. Какой же я идиот.

Бью кулаками по твердому металлу. Капли дождя стекают ручьями по лицу, размывая все вокруг. Рубашка и брюки насквозь мокрые.

Мне все равно.

Продолжаю сбивать костяшки пальцев об потрескавшуюся ржавую коробку на колесах, пока кто-то не оттаскивает меня за плечи к противоположной стене.

— Эй, мужик, успокойся! — орет мне на ухо какой-то официант, вышедший отдышаться сюда посреди вечерней смены. — Угомонись, придурок.

— Отвянь! — дернув плечами, освобождаюсь от ненужной хватки.

Наверняка со стороны я похож на дикого, обезумевшего зверя, который лишился рассудка попав за ограду. Плевать. Парень еще раз пытается достучаться до моего разума, но взглянув в мои почерневшие глаза, машет головой и пятится назад. Что-то бормочет, жестикулируя пальцами, но я не улавливаю ни слова. По губам читать не умею, а в ушах громко пульсирует собственная кровь.

Новая волна отчаяния наскакивает на меня. Адреналин, бурлящий в крови, смешивается с физической болью. Кольцо на пальце Каролины вновь маячит перед глазами. Ее «да» снова стучит по барабанным перепонкам.

Потерял. Я её потерял. Действительно потерял.

Мое желание таки сбылось. Она счастлива без меня.

Черт!

Злость на самого себя притупляет инстинкт самосохранения. В этот раз луплю кулаком по бетонной стене.

Хруст в районе запястья перерезает монотонный стук дождевых капель.

— Твою мать, — искры летят из глаз.

Боль такая сильная, что я вынужден согнуться пополам. Падаю коленями прямо на мокрый асфальт. Адская боль, пронизывающая кости от пальцев до локтя, моментально отрезвляет. В голове вакуум.

Вся концентрация на запястье правой руки, которое на глазах распухает. Тяну воздух через сомкнутые зубы. Тело пробивает озноб.

Вот она мгновенная кара во всей красе. Смеюсь от абсурдности мысли, внезапно проскочившей в моей пустой голове. То ли кашляю, то ли нервно смеюсь.

Каждый глоток холодного ночного воздуха проходится электрическим разрядом по сломанной руке. Да, я уверен, что это перелом, потому что сбитыми в кровь пальцами пошевелить не получается.

Веснушка наверняка сказала бы, что так мне и надо. Дурак он и в Африке дурак.

Надо срочно ехать в травму.

Через минуту, кажется, организм понемногу свыкается с пульсирующей болью. Делаю глубокий вдох и рывком поднимаюсь на ноги. Опухшее запястье простреливает новый разряд. Невыносимо. Словно по живому режет.

— Чтоб тебя, — шиплю сквозь стиснутые зубы.

Припадаю плечом к стене. Хлопаю ладонью уцелевшей руки по карманам брюк, проверяю пиджак. Морщусь. Телефона нигде нет. Бумажника тоже.

Громкие ругательства слетают с губ. Теперь придется искать Егора, чтобы занять денег на такси. Даю себе пару минут на то, чтобы собраться с силами. В глазах по-прежнему пляшут искристые зайчики. Немного шатает после адреналиновой встряски. Сердечная мышца тоже барахлит, работая на пределе. Печет под ребрами.

Иду по нарастающим звукам музыки. Блуждать по темным коридорам, к счастью, долго не приходится. Сталкиваюсь с Егором у лестницы на второй этаж.

— Вот ты где! Я и глазом не успел моргнуть, как друг уже упорхнул из-за стола. — Егор не обращает внимания на мой внешний вид, радостно хлопает меня по плечу. Новая порция боли заставляет застыть на месте и поморщиться. — Как прошел разговор с бывшей женой? Набрался храбрости и излил ей наконец душу в лучших традициях сериальных мелодрам или опять сдрейфил?

Друг виснет на моем плече, продолжая молоть какую-то ерунду. Рычу, матерюсь, горблюсь, прижимая сломанную руку к животу.

— Эй, Горыч, что с тобой? Почему ты такой мокрый? — Егор прищуривается и наконец замечает, что у меня сбиты костяшки пальцев, распухло правое запястье. — Оставил, называется, друга одного на минутку. Кто?

— Никто. Сам виноват. — отмахиваюсь от любопытного друга. Не время изливать душу.

Каждый новый приступ боли лишает меня сил. Я с обеда ни черта не ел. После помолвки Каролины кусок в горло не лезет.

Перед глазами все мутнеет. Друг неодобрительно цокает языком, отрицательно машет головой. Мимо нас бежит страстно целующаяся парочка. Они не замечают никого вокруг. Задевают меня локтем. Делаю шаг назад, с трудом удерживая равновесие.

— Воу-воу, дружище, — Егор подхватывает меня под локоть целой руки. — Не уплывай как красна девица. Поехали в травму пока ты не распластался тут посреди зала.

Бросаю на комод запасные ключи, оставляю туфли посреди прихожей. Егор тащится следом, неся в руках мои рентгеновские снимки и ворох каких-то лекарств, которые выписал мне врач.

— Брось это барахло сюда, — киваю на островной стол, который делит кухню и гостиную пополам. — Я потом разберусь.

Чувствую себя паршиво. Башка звенит подобно колоколу из башни Биг-Бен. Сбитые костяшки затянулись темно-красной корочкой, распухли и дико чешутся. Пластиковый гипс, которым зафиксировали мне руку от локтя до запястья, сковывает движения.

Одним ударом я умудрился сломать две пястные кости со смещением, надорвал разгибательные сухожилия и поставил трещину на лучевой кости. Полный букет собрал, как сказал мне дежурный травматолог.

Голод скручивает внутренности. В холодильнике, я уверен, мышь давно повесилась. Не помню, когда последний раз затаривался продуктами в супермаркете. Привык питаться блюдами из доставки прямо в офисе.

Левой рукой пытаюсь расстегнуть мелкие пуговицы, чтобы наконец стащить с себя сырую рубашку. От мокрой ткани, которая уже несколько часов соприкасается с телом, зудит вспотевшая кожа. Как бомж выгляжу, ей-богу. Благоухаю соответствующе. Надо срочно принять душ.

Чертыхаюсь из-за того, что наложенный гипс не пролазит через узкую манжету рукава. Дёргаю белую ткань туда-сюда. Безрезультатно. Пытаюсь надорвать рукав по шву, но левой рукой толком ничего не выходит.

Возвращаюсь к кухонному гарнитуру. Ищу по ящикам ножницы, которыми обычно разделывают курицу. Где-то я их видел. Егор уже разлегся на моем диване, с дурацкой улыбкой наблюдает за моими потугами.

— Что? — рявкаю, повернув голову в его сторону.

— Ничего, — разводит руками друг, — забавный ты, когда беспомощный. Как морская свинка в аквариуме, ручками дрыгаешь-дрыгаешь, а вылезти ни черта не можешь.

Шлю друга в пешее эротическое путешествие и возвращаюсь к разделыванию свисающей с локтя рубашки. Ножницы нахожу в ящике со всякими специями. Не имею ни малейшего представления, зачем я их туда бросил.

В два нажатия острые лезвия быстро справляются с узким рукавом белой рубашки. Без сожаления отправляю покромсанную одежку в мусорное ведро.

— Горыч, а бутерброд в твоей берлоге имеется? Мы пока с тобой куролесили от клуба до больнички, а потом сюда, я знатно проголодался. Кабана готов слопать.

— Закажи еду из ресторана, у меня шаром покати. Есть только кофе. Черный.

— Тащи хоть кофе, — устало бормочет Егор, доставая из кармана мобильный телефон.

Открываю верхний шкафчик левой рукой, а за чашками по привычке тянусь правой. Не сразу доходит, что теперь моя подвижность ограничена.