После развода. Спаси меня, мой Генерал (СИ) - Измайлова Полина - Страница 9

Внизу тихо, но все в дыму.

И голос, я слышу и голос.

— Откройте! Выпустите меня, помогите!

Дверь закрыта с моей стороны, ногой сбиваю замок хлипкий, дверь распахиваю.

Она буквально падает в мои объятия.

Падает и ревёт.

А я… я понимаю, что это она.

Моя Вера.

Вера Маресова.

Та самая.

Девочка с обожженной душой, которая меня так некрасиво отшила.

И которую я так хорошо помню.

Может, потому что отшила и помню?

Ха! Хрен там.

Помню, потому что… потому что любил её.

Эту девочку Веру.

Любил.

Тащу ее наверх, закатывая в плед.

Поднимаюсь и замираю.

Передо мной стена огня. Этого не было ещё минуту назад! Чёрт…

Я знаю, что так бывает.

Огонь не прощает ошибок, и действует так, как надо ему.

Ему плевать на то, что мы хотим жить.

Он тоже жить хочет.

И жрать.

Вот и жрёт все вокруг. Облизывает.

Вдыхаю.

Хриплю ей:

— Не дыши, и не бойся. Я тебя вытащу.

Шагаю со своей драгоценной ношей прямо в эту живую стену.

Бегу, не глядя перед собой, потому что не на что глядеть.

Я заговорённый. Заговорённый.

Огонь меня не берёт.

Смерть проходит мимо.

Она меня не видит.

Близких видит.

Это так. И близких я теряю.

Рита. Катюша… не уберёг их. Не уберёг…

Веру я спасу. Для себя ли, нет — не знаю. Спасу.

Пара мгновений, быстро, очень быстро я оказываюсь на воздухе, буквально падаю, на колени падаю.

Пытаюсь откашляться.

Понимаю, что женщина в моих руках не дышит.

— Эй! Эй, красивая! Дыши! Дыши, чёрт побери тебя! Где “скорая”? Мать твою! Где врачи?

— Сейчас, сейчас будут, Ром, ты горишь.

Брат срывает плед, поливки меня водой.

Отхожу немного, смотрю на неё…

Вера…

Как я её узнал? Она изменилась, конечно.

Но сейчас… сейчас передо мной та же девчонка, малышка, которой нужно было в библиотеку, которая не понимала высшую математику и ни с кем не целовалась.

И какой это был кайф, знать, ты первый. Первый во всем.

— Что с ней, товарищ генерал? Жива?

Это спрашивает та же громадная тетка, которая и сказала мне про пациентку рехаба, почему-то сидящую в карцере.

— Жива. Молите бога, чтобы была жива.

— Я не виновата, не я ее сажала, такие правила. Я…

— Правила? Что ж… хорошо, что для меня нет правил.

— Что?

— У меня индульгенция. Имею право убивать всех, кто по моему мнению составляет опасность для государства.

— Ч… Что? Я… это, правда, не я… я не отдаю приказы, я исполняю, я…

— Почему вы думаете, что исполнитель не пострадает? Это же был ваш личный выбор — подчиняться приказу или нет?

— Вы же генерал? Вы же знаете, что т приказы не обсуждаются!

— Я знаю, что нельзя отдавать приказы, которые нельзя выполнить. А ещё приказы, которые противоречат человечности.

— Я… я ей помогла. Она… она звонила с моего телефона.

Ясно все. Дама тоже хочет себе индульгенцию. Что ж…

Вера бледная как смерть, вся ледяная, только руки красные — колотила ими по двери.

Пытаюсь нащупать пульс.

— Она жива? Жива?

Надеюсь.

Надеюсь жива.

Минут пять проходит — приезжает врач.

Я как раз пытаюсь искусственное дыхание делать. Рот в рот.

И думать именно о дыхании.

А не вспоминать ту ночь, двадцать лет назад.

Ее податливое тело. Такое же хрупкое.

Сейчас грудь стала больше, и бёдра. Совсем не много.

Именно так, как надо.

Естественно, что она изменилась за двадцать лет.

Стала женственнее.

Слаще…

Чёрт, не о том думаешь, товарищ генерал…

— Грузим в машину, кислород дайте.

— Куда вы ее повезёте?

— Вариантов не много, одна клиника городская.

— Отвезите в военный госпиталь, я договорюсь.

— Не можем мы в госпиталь, никак. Не наша епархия.

— Зато моя. Везите, я все беру на себя.

— Можно поинтересоваться, кто такой смелый.

— Генерал Зверев.

— Зверев… — слабый, хриплый голос пострадавшей Веры заставляет обернуться и напрячься.

— Вера?

— Это не можешь быть ты…

— Очень даже могу. Помолчи. Тебе нельзя, наверное, говорить.

— Ты… ты не можешь быть тут.

— Интересно, почему?

— Потому что я тебя похоронила…

Глава 11

Прихожу в себя в палате.

От дикого ужаса.

Мне кажется, я снова там, в моих четырнадцати. Сгораю заживо.

Сейчас я чуть не сгорела в свои сорок.

Дышать тяжело. Дыма наглоталась. Голова шумит.

И, кажется, у меня были галлюцинации.

Мне показалось, что меня выносил мой Зверев. Роман Зверев.

Или… не показалось?

Смутно помню, как меня привезли в больницу. Какие-то манипуляции делали, вроде кислород, капельницы. Меня еще морозило сильно. Неудивительно, после лежания на ледяном полу. Сколько я там была, я не знаю.

Долго. Прилично.

После капельницы я вырубилась.

И вот… открываю глаза, оглядываюсь.

— Зайка, очнулась! Девочка моя…

К койке подходит Альбина, садится рядом, обнимает меня порывисто, слезы стирая.

— Господи, ты бы знала, чего я натерпелась! Чудом ведь, чудом…

Да, именно что, чудом — думаю я.

Сознание плывет.

Подругу вижу немного как в тумане.

Пытаюсь смахнуть пелену с глаз.

Спасибо сказать хочу и не могу.

— Я же сразу поняла, что ты звонишь! — продолжает подруга. — Хотя номер чужой и не слышно было почти ничего. Просто… совпадение, понимаешь, Вер! Я не могла до тебя дозвониться. С вечера! Понимаешь?

Киваю.

— Так, погоди, ты как вообще? Доктор сказал, что тебе надо отдыхать. Господи, я сама доктор, — она рукой машет, слезы снова смахивает, — тебе нельзя волноваться. Терапевт сказал, что ожога верхних дыхательных нет. Есть симптомы отравления, конечно. Пить тебе уже можно, сейчас водички налью. Или чаю? Чай сладкий можно. Сейчас.

Она встает, суетится.

А я хочу спросить — откуда тут Зверев? Это правда он был? Мне не показалось?

Или на самом деле я стала сходить с ума там, в этом карцере?

Альбина несет чашку.

— Вот, теплый, я разбавила, давай, помогу сесть. Господи, слава богу успел Ромка, слава богу…

Ромка. Значит, точно Зверев?

Или не точно?

И спросить почему-то не могу.

Горло дерет. Чай пытаюсь проглотить, вроде получается.

Альбина снова всхлипывает, рассказывает.

Оказывается, вчера она пыталась со мной связаться, но телефон был выключен, а козел Николаша ей сказал, что понятия не имеет, где я.

— Говорит, может, она у любовника? Слышишь? Твой придурок мне так говорит! У любовника! Ну, я ему популярно объяснила, какие у тебя любовники, идиоту.

Подруга догадалась, что что-то не так. И к тому моменту, когда я набрала ее номер, она уже знала, что меня куда-то увезли.

— Случайно ваша дворничиха услышала, что водитель сказал, мол, в рехаб повезем, который на Первомайской. Слышишь?

Киваю.

Боже, это на самом деле счастье, что так сложилось. Если бы подруга искала меня дольше…

Меня передергивает. И мутит.

От страха.

Я не хочу опять гореть.

Мне уже было больно. Я больше не могу…

— Я по своим каналам пробила — ну, ты знаешь, связей у меня тут, слава богу, — Альбина говорит чуть тише. — В общем, такого мне порассказали про это место — волосы дыбом. Я сразу позвонила своему генералу.

«Своему генералу» — она же это про Зверева?

Значит…

Значит, он ее генерал?

Я вспоминаю, что подруга хвасталась новым мужчиной. Сказала, что в такого влюбиться легко.

— Ох, Верочка, не хочу я влюбляться, куда уж… Надо быть прагматичной, наверное.

— Почему? Если хочется любить?

— Ну, мне хочется, а ему, может, нет…

— Зачем он тогда такой нужен, который любить не хочет?

— Ой, Вер… видела бы ты его. Шикарный мужик. Но… Любить всё-таки должны меня, а не я, правильно?

Этот разговор у нас был совсем недавно, но еще до того, как я узнала про измену мужа.